Юлия Галанина 
Гонцы в Ньямаголе

Акватика – 3

Юлия Галанина
Гонцы в Ньямаголе

Последние дни лета всегда печальны.
А чему радоваться‑то? Лето вот‑вот кончится, значит будет осень, учеба и дотянуть до следующих каникул – все равно, что пройти на четвереньках от Акватики до Места, Где Всегда Тепло…
Так хором думали данюшки, сидя во дворе дома Затычки.
Правда, Полосатик (из чувства справедливости) хотел, было, вступиться за осень и сказал:
– Но зато осенью…
Что может быть хорошего осенью, друзья так и не узнали: во двор вошел отец Затычки.
– Сидите? – спросил он, оглядывая печальную троицу.
– Сидим… – вздохнул Шустрик.
– А чего кислые?
– В школу завтра…
– Так школа‑то у вас отменяется, – улыбнулся отец Затычки.
– Как отменяется? – вскочили друзья.
– Разыгрываешь… – недоверчиво заметил Затычка, разочарованно вздыхая и опять садясь.
– Нет. Еще месяц, как минимум, вам придется слоняться без дела к печали родителей.
– Почему?
– Ведь в вашей школе есть закуток, где разные зверюшки живут?
– Да, – подтвердил Шустрик. – Школьный зверинец, малыши за своими питомцами ухаживают. Мы, когда в младших классах были, тоже там постоянно крутились.
– Ну вот, в вашем школьном зверюшнике помимо прочих тварей муравьи в коробочке сидели. Их детишки сушеными яблоками кормили. А как каникулы начались, про них все забыли. Есть‑то им надо, вот они из коробки и сбежали. И все лето питались деревом. Школа ведь запертая стояла, сторожа черным ходом ходили, ничего не замечали. А сегодня утром господин Директор решил по парадной лестнице в свой кабинет подняться, ну и рухнул вместе со ступеньками. Лестница насквозь изгрызена, только что с виду целая. А муравьи эти и не муравьи, а термиты с юга. В общем, подъели они вам парты, двери, рамы и прочее деревянное хозяйство. Господина Директора тетушка Гирошима травяными примочками лечит, а школу на ремонт закрыли. Хорошо хоть, что стены у нее каменные. Вот такие дела. А тебя, свет мой сын Затычка, последний раз по‑хорошему предупреждаю: не таскай в дом всякую незнакомую живность, пока она бабушкин фамильный комод не съела. Я тебя тогда защищать не буду, сам перед ней оправдывайся!
– Да ладно! – буркнул Затычка. – Вечно ты, пап, придираешься. Ну, принес змейку один раз, так что теперь всю жизнь попрекать?
– Разумеется, не стоит, – подтвердил его отец, – а что бабушка, когда ее под веником нашла, полдня на кухонном столе просидела пока я домой не вернулся, это, конечно, мелочь.
– Я ее дрессировать хотел! – с возмущением сказал Затычка. – Она бы у меня ручная стала, на свист бы приползала, любила бы меня, а вы ее выкинули!
– Бабушка из деревни в гости к нам приезжает не для того, чтобы на столах от забав внучка спасаться! – так и не признал несомненную правоту сына отец. – Ладно, мне некогда, отложим продолжение этого разговора до вечера. У меня к вам предложение: меня завтра отправляют в Ньямагол с грамотой, можете отправиться вместе со мной. Поживете там недельки три как взрослые люди, город посмотрите, а потом я снова появлюсь и вас заберу. Все лучше, чем вам около школы слоняться и ремонту мешать. Подумайте.
Он скрылся в доме, слышно было, как отец Затычки легко взбегает по лестнице на второй этаж.
Предложение было заманчивым…
Ведь Ньямагол – один из городов Союза Королевств, совершенно не похожий на остальные. (Впрочем, то же самое можно сказать и о Акватике, и об Аквилоне, и обо всех других.)
Он лежит около Круглого Озера как раз там, где Неприступный Хребет, преграждающий путь на север из долины Мерона, резко заворачивает, пропуская путников на невысокое плато, преодолев которое можно добраться до Самых Северных Земель. Если, конечно, есть желание, силы и не страшат холода.
В Ньямаголе собираются караваны, идущие в Самые Северные Земли. И он первый получает товары, которые оттуда везут купцы, начиная с лохматых меховых сапог и кончая ворванью.
Городом правит веселая толстая Королева Ньяма.
Если подвернулась возможность побывать в таком интересном месте, почему бы не воспользоваться удачей? Термиты ведь не каждый год съедают школьную лестницу и парты.
Данюшки подумали, потом еще подумали, еще и еще…
И решили отправиться вместе с отцом Затычки в Ньямагол.

Глава первая. Туда

Ранним утром Шустрик, Полосатик и Затычка стояли у ворот Цитадели Акватики.
Солнце еще не поднялось…
Только темно‑серое, булыжного цвета небо, на востоке незаметно становящееся желто‑розовым, точно абрикосовое варенье, намекало, что скоро рассветет.
Друзья поеживались от утреннего холода. Сейчас идея отправиться в Ньямагол не казалась им такой прекрасной, как вчера. Теплая кровать и прерванный на самом интересном месте сон выглядели куда заманчивее, чем далекий незнакомый город.
Из Королевского Замка вышел отец Затычки и с ним другие Гонцы Акватики.
У всех на груди висели небольшие кожаные сумки, на которых красной краской был оттиснут герб Города. В них Гонцы разносили документы.
Гонцов сопровождал Начальник Караула Цитадели. Сегодня дежурила рота Черных Меченосцев, и Начальником Караула был их Капитан.
Группа Гонцов во главе с Капитаном Черных Меченосцев легко шла по пустым улицам к Восточным Воротам.
Данюшки скромно держались позади: ведь они пока с боку припека, к отцу Затычки можно будет присоединиться лишь за стенами Города, сейчас вмешиваться в древний ритуал отправления вестников никак нельзя.
Полосатик шел и думал: неужели когда‑нибудь настанет тот чудесный миг, когда и их будет сопровождать Начальник Караула, их, настоящих Гонцов Акватики, которые понесут грамоты и письма в самые дальние концы Союза Королевств? Как же, все‑таки, до этого далеко… И как долго…
Когда они достигли Ворот, взошло солнце.
Начальник Караула сказал прощальные слова, отсалютовал Гонцам обнаженным мечом и ворота раскрылись.
Разные дороги лежали перед Гонцами, у каждого был свой город в конце пути.
Отец Затычки и трое друзей побежали навстречу солнцу по Нахоженному Тракту.

* * *

…На взгляд данюшек, отец Затычки бежал непростительно медленно для Гонца. Раза в три тише, чем мог бы.
– Ты чего, пап, как улитка ползешь? – удивился Затычка. – Прибавь ходу, так мы в Ньямагол к зиме попадем!
– Милый ребенок, не учи отца жизни! – посоветовал сыну Гонец. – Давай договоримся так: я бегу, как я считаю нужным, а вы так, как хотите. Дорога одна, разминуться, мы не разминемся. А вечером поговорим.
Вечером так вечером…
Данюшки прибавили ходу и оставили отца Затычки далеко позади. Дорога кидалась им под ноги, и скоро Акватика исчезла из виду. Бежать было так легко!
Они убегали вперед, потом возвращались к отцу Затычки, потом снова убегали, потом отставали от него, один раз даже ненадолго задержались в придорожном лесу, успев собрать там по две горсти сочных ягод. Потом снова догнали Гонца.
Отец Затычки, не обращая на них внимания, продолжал бежать ровно, не меняя темпа.
В полдень они остановились ненадолго перекусить. Сыр, хлеб, вода из ручья. Для обеда, конечно, маловато, но Гонцы в дороге днем почти не едят. С набитым животом не очень‑то побегаешь.
Во время привала, Полосатик внимательно разглядывал сумку с грамотами на груди отца Затычки.
На его взгляд сумка была хорошая, добротно сделанная, но какая‑то бедная. Неужели Город не мог снабдить Гонцов более представительными?
– А почему герб на ней краской нанесен? – наконец не выдержал и спросил он отца Затычки.
– А каким он должен быть? – заинтересовался тот.
Полосатик пожал плечами.
– Ну‑у… ну хотя бы золотом или на худой конец серебром покрыт. Неужели Акватика не может золотой краски на несколько сумок найти?
– При желании Город не только сумки, он и меня с головы до пят золотыми пятаками бы увешал, но не делает. Почему? – вопросом на вопрос ответил отец Затычки.
– Да ты бежать не сможешь, – встрял Затычка, дожевавший сыр. – Ты, пап, и налегке‑то не торопишься…
– Будем считать, что последнюю фразу я пока не расслышал, – невозмутимо сказал отец Затычки. – Но ход твоих мыслей довольно верен. Меня не обвешивают золотыми монетами потому, что это не нужно, помеха делу. По такой же причине и сумки наши украшены не так блестяще, как хотелось бы вам, юнцам. Гонцы бывают в самых разных местах, бегают по самым разным дорогам. Это и так довольно рискованное занятие, зачем же подвергать их еще одной возможной опасности? Золотой блеск способен во многих сердцах возбудить желание завладеть дорогой вещью. Поэтому сделано так, чтобы возможным грабителям интерес остановить Гонца – был небольшой.
– Но, а грамоты, которые он несет? – воскликнул Шустрик. – Ведь иногда они дороже денег!
– Чаще всего промышляют на дорогах люди, которые и читать‑то толком не умеют, зачем им какие‑то бумаги? – с хрустом потянулся отец Затычки. – Да и грамоты, за которые кто‑то может заплатить звонкой монетой, доставляют с особой охраной. То, что мы сейчас с вами несем, интересно только Королеве Ньяме, на них разбойничку и медяка не заработать. А красный герб Акватики на сумке Гонца предупреждает, что он, Гонец, представитель Города и Город своих людей в обиду не даст. Иногда это лучше любого пропуска и любой охраны. Вообще‑то, Гонцов везде уважают, это тоже, наравне с риском, неотъемлемая часть нашего ремесла. Вы поели? Пора в путь.
Данюшки легко вскочили и продолжили бег.
Но, пробежав совсем немного, поняли, что теперь скорость, с которой бежит отец Затычки совсем не кажется им маленькой. И оторваться от него, как утром, они не могут.
А скоро стало совсем тяжело.
Утренний запал исчез, подобралась усталость. Поднимать ноги становилось тяжелее и тяжелее, словно кто‑то невидимый с каждым шагом накладывал на плечи тяжелые свинцовые пластины.
Теперь друзья плелись позади отца Затычки, а он, словно нарочно, продолжал бежать так же, как после выхода из Акватики, не быстрей и не медленней.
А потом они и вовсе отстали.
– Да‑а, похоже, до станции нам сегодня засветло не добраться… – заметил отец Затычки, поджидая их в очередной раз. – Придется или в лесу ночевать, или последние лиги бежать в темноте.
Данюшки промолчали. Даже Затычка. Сил говорить не было. Теперь‑то они сообразили, что поспешили радоваться утром. Отец Затычки рассчитывал свои силы на целый день бега, поэтому и не торопился, а они, обрадовавшись, что бежать так легко, попусту растратили прыть. И ведь знали все это раньше, прекрасно знали, но когда дело дошло до настоящего путешествия, напрочь позабыли, поддавшись обманчивой легкости дороги.
– Впредь наука… – тихо буркнул расстроившийся больше всех Полосатик.
До места ночлега они добрались, когда в небе светила луна.

* * *

…По всем крупным трактам Союза Королевств стояли домики для ночлега Гонцов.
Они располагались один от другого на расстоянии пути, который преодолевал Гонец за день. (Если задание было очень важным, а Гонец легконогим, он мог пробежать за день и две станции, – то есть два обычных перехода.)
Такие станции возникли давным‑давно, со времени возникновения городов в долине Мерона. Уже тогда первые Гонцы стали мерить легкими ногами дороги новой родины пришельцев с юга, Младшего Народа Воды.
Позже вокруг многих станций образовались поселения, с гостиницами и трактирами, которые привечали всех дорожных путников.

* * *

Уже в темноте, оставив по правую руку Неминуемый Мост через Мерон, Гонцы достигли, наконец, станции и небольшой деревушки.
Не чувствуя под собою ног, данюшки, еле прожевав предложенный ужин и сполоснувшись прохладной водой, рухнули на постели.
Отец Затычки, бодрый, словно он не бежал целый день, а лежал в тенечке, задержался в общем зале, беседуя с другими Гонцами, которых свели дороги на этой станции.
Оставался еще один день пути до Ньямагола. Недолгий, легкий и спокойный для Гонца маршрут.

Глава вторая. В городе

Данюшки учли урок предыдущего дня и поэтому в Ньямагол попали засветло.
Как и Акватику, его окружали поля и деревни, кормившие город. Да и многие горожане держали сады и огороды, домашнюю живность, конюшни с перевертышами и панаками.
Народу в Ньямаголе жило не больше, чем в Акватике, но раскинулся он куда шире. Городской страже приходилось проходить по крепостным стенам гораздо более длинное расстояние, обходя Ньямагол во время караульной службы.
Через широкие ворота в Ньямагол вливался поток повозок и тележек, везущих осенние дары на городской рынок.
Пешеходы держались правой стороны дороги, всадники левой, повозки тянулись посередине. Невдалеке такие же ворота выпускали людей из города.
Гонцы из Акватики, ловко лавируя между пешими людьми, достигли впускающих ворот, где пришлось остановиться и подождать, пока стражники не разрешат войти – во всех городах Союза Королевств порядок был один.
Наконец входная пошлина была уплачена (отца Затычки, как Гонца Акватики, впустили бесплатно, но трем мелким монеткам за данюшек пришлось со звоном упасть в подставленный мешок).
После этого им открылся Ньямагол.
Пока данюшки бежали по городу к дворцу Королевы Ньямы, они обратили внимание на первую бросающуюся в глаза достопримечательность города: ухоженные окошки.
Похоже, каждый горожанин массу сил и времени отдавал тому, чтобы украсить свое выходящее на улицу окно глиняными горшками с яркими пахучими цветами, повесить на него белую кружевную занавеску, выставить на подоконник или зацепить за специальный крюк начищенную клетку с певчей птичкой. В каждом городе свои причуды…
А так, город был очень даже похож на Акватику и к разочарованию данюшек ни громадных северных караванов, ни людей в лохматых меховых сапогах им на улицах не встретилось.
Дворец Королевы Ньямы стоял в центре города на тихой, замощенной квадратными плитами площади с утиным прудом посередине и поражал обилием круглых разноцветных башенок.
Зеленая, Желтая, Алая, Синяя, Серая, Вторая Желтая – у каждой было свое название по цвету стен. Все вместе походило на именинный торт.
Во дворце тоже были окошки с занавесками, цветочками и птичками, наверное, он задавал моду в городе.
Напротив дворца возвышалась серая строгая ратуша – здание, где заседал городской Совет или, по‑другому, магистрат.
Ни одной кружевной занавески на его узких высоких окнах не было. Смотреть на дворец Королевы было куда приятнее.
Входов в ньямагольский дворец было не меньше, чем башен. Люди сновали около него, как муравьи у муравейника. Данюшки даже немного растерялись.
Но отец Затычки привычно вошел во дворец через Алую Башню, чтобы сразу, без проволочек, попасть в канцелярию, где он должен был сдать грамоты из Акватики.
Много времени это не заняло, и, скоро освободившись, он повел данюшек на верхние ярусы башни, где располагались комнаты для отдыха дальних Гонцов. Там им предстояло жить самостоятельно три недели до того момента, как отец Затычки снова появится в Ньямаголе.
Данюшки заняли небольшую, но уютную комнатку, окно которой выходили как раз на площадь и ратушу.
– Так, с ночлегом определились, а теперь пойдем знакомиться с Королевой. Носы высморкайте и волосы пригладьте! – скомандовал отец Затычки.
Данюшки послушно пригладили вихры.
Через коридоры и комнаты отец Затычки повел их в глубь забавного дворца.
И внутри дворец тоже напоминал пирог: чем дальше они шли, тем вкуснее становились запахи чего‑то жареного, пареного, вареного… Кухней, одним словом, пахло, да что там пахло, просто благоухало!
– А ты знаешь, пап, куда идти? – недоверчиво спросил, принюхиваясь, Затычка.
Против кухни он ничего не имел, но Королеве представиться хотелось раньше, чем ужинать.
– Знаю, не волнуйся, – невозмутимый отец Затычки привел их прямиком на громадную кухню.
Там царило оживление, пылали длинные печи, булькали на их плитах кастрюли и скворчали сковороды со снедью.
Повара резали мясо и овощи, поварята чистили горы картошки, морковки, лука и чеснока, кто‑то мешал закипающее молоко в кастрюле, чтобы не пригорело, а одному поваренку работа досталась и вовсе исключительная: он посыпал сахарной пудрой свежеиспеченный хворост, каждый раз не забывая хорошенько посыпать и собственный язык.
А на отдельном столе ловко месила белое пушистое тесто толстая тетушка в лихо сбившейся набок короне.
– Приветствую вас, Королева Ньяма! – почтительно обратился к ней отец Затычки.
Королева подняла голову и широко заулыбалась:
– А‑а, гости из Акватики! Ну, здравствуйте, здравствуйте! Добро пожаловать в Ньямагол!
Она вытерла испачканные мукой руки о фартук, привычно поправила пышно взбитые вверх волосы и вернула корону в нормальное положение.
– Тесто сегодня подошло раньше, чем я думала, – просто объяснила она, снимая передник.
Добродушное лицо Королевы Ньямы с дюжиной подбородков было малиновым от кухонного жара.
– Голодные, наверное, – даже не спросила, а сделала вывод она, глянув на юных Гонцов и не успели данюшки рта раскрыть, как оказались за огромным обеденным столом, стоявшим тут же, в кухне.
Поварята принялись уставлять стол блюдами со всем, чем могла похвастаться Королевская Кухня Ньямагола.
Друзья без особых разговоров принялись за еду.
Странно, конечно, думали данюшки, что Королева сама месит тесто для пирогов, но чужие обычаи не всегда понятны. Может, в Ньямаголе только так и принято? Затычка хотел спросить, потом раздумал: попадешь еще впросак, поварята на смех поднимут, а время все узнать у них, данюшек, будет.
Отец Затычки уплетал за обе щеки почище данюшек, но что самое интересное, не отставала и Королева Ньяма, тоже севшая с гостями за стол. К концу незапланированного ужина она управилась с куда большим количеством еды, чем все четверо Гонцов из Акватики.
– Госпожа Ньяма, я оставлю у вас ребятишек недельки на три? – попросил отец Затычки. – Хочу, чтобы город ваш посмотрели.
– Да пускай остаются хоть на месяц, места, что ли, нет! – кивнула Королева Ньяма, хрустя хворостом. – Я их подкормлю немного, – мечтательно добавила она, слизывая сахарную пудру с растопыренных пальцев, – а то совсем тощие, смотреть страшно!
Затычка тихонько фыркнул, представив, как бесподобно они трое будут выглядеть, откормленные Королевой Ньямой.
Как пончики.

Глава третья. Кухня и лавка

Отец Затычки покинул Ньямагол на следующее утро, унося в Акватику очередную порцию грамот.
Данюшки остались осваивать новый город и дворец Королевы Ньямы.
Очень скоро они выяснили, что город полон интересных мест, для караванов отведен специальный Караванный Двор, а в пряничном дворце вся жизнь сосредоточена на шумной кухне.
В парадных залах, там, где высокие троны, пышные знамена, строгие портреты и мраморные колонны – тихо и безлюдно, туда даже муху не заманишь, разве что одинокая моль заберется пожевать горностаевую мантию Королевы, накинутую на пустой трон.
Вечерами данюшки сидели на подоконнике своей комнаты и смотрели на площадь.
Из дворца и из ратуши выходили люди, и было видно, что завсегдатаи дворца заметно отличаются от завсегдатаев ратуши.
Те, кто посещал ратушу, были серьезные, неулыбчивые и большей частью довольно худые люди, а те, кто частенько наведывался во дворец, лоснились, словно сдобные булочки.
Очень скоро друзья поняли, почему так происходит: Королева Ньяма серьезно взялась и за них.
Не успевали они позавтракать, как им предлагали попить чаю, то есть, если называть вещи своими именами, съесть такое же количество плюшек, булочек и сладких пирожков, как час назад.
Не успевали они опомниться от оглушающего чая, как приходило время убойного обеда.
Только на королевской кухне вымывали последнюю тарелку после обеда, наступало время полдника, пока неторопливо полдничали, день склонялся к вечеру, и, кажется, сам Великий Торакатум искушающе шептал: “ пора ужинать…”
А чтобы в промежутках между приемами пищи гости из Акватики, (упаси Хранители Королевской Кухни от такой беды!) не упали в голодный обморок, в комнате данюшек стояло громадное блюдо, ну просто пузатый тазик на подогнувшихся ножках, доверху наполненный сладким хрустящим хворостом, чей запас постоянно пополнялся свежевыпеченной порцией.
Друзья начинали жевать с утра и прекращали поздним вечером. И многочисленные посетители дворца тоже.
Королева Ньяма не только любила сама поесть, но и обожала кормить всех, кто попадал в ее поле зрения.
А кто покушать не любил, решать дела ходил в ратушу.

* * *

Как‑то утром они завтракали в обществе Королевы Ньямы. Для нее этот завтрак был всего лишь третьим по счету.
В кухню вошел высокий человек. Лицо у него было усталым и грязным, одежда в пыли.
– Королева, их не удалось остановить… – хрипло сказал он.
Кого не удалось, где не удалось, почему не удалось, – ничего не поняли данюшки.
Но глаза у Королевы Ньямы из веселых сразу стали грустными, как у тяжело больного человека.
– Магистрат знает? – вздохнув, спросила она.
– Разумеется. Они выслали новое подкрепление.
– Подожди‑ка.
Тяжело ступая и шурша на каждом шагу многослойными шелковыми юбками, Королева Ньяма вышла.
Вскоре она вернулась с толстым, потрепанным по краям рулоном.
Безжалостно сдвинув на край стола чашки, ложки и тарелки, она расстелила рулон, оказавшийся картой Ньямагола.
Все в кухне, включая поварят, молча столпились вокруг стола, глядя на карту. Там были нанесены земли Ньямагола и сама столица в центре.
Данюшки заметили, что в юго‑восточной части карты на некоторых квадратах и прямоугольниках чернели тревожные крестики.
Высокий человек пальцем с обломанным ногтем принялся указывать на новые квадраты:
– Здесь, и здесь, и здесь тоже. Здесь отогнали, но надолго ли?
Там, где он прижимал ноготь, Королева Ньяма ставила новый крестик. Теперь довольно большой кусок карты оказался сплошь исчерканным.
Из крестов образовался клин, словно нацеленный острием на город. Последний крестик был очень близко от городских стен.
Данюшки все еще не понимали, что происходит, но что это беда, было ясно без слов. Достаточно было увидеть, как глядят ньямагольцы на карту.
На плите позади стола забулькало молоко.
Над кипящей кастрюлькой поднялась пышная шапка белоснежной пены, немного постояла, и оскорбленное невниманием поваров молоко с возмущенным шипением сбежало на плиту. Запахло горелым.
Никто даже не шевельнулся.
– Мне пора, – поднялся высокий человек.
Кухня снова ожила.
Поварята кинулись к плите спасать остатки молока. Они убрали кастрюлю и щедро засыпали солью горелое пятно на плите, чтобы не так воняло. Повара громко застучали ножами, засуетились, – словно работой стараясь заглушить боль и тревогу от принесенного высоким человеком известия.
Королева неподвижно сидела за столом и, не отрываясь, смотрела на карту. На черный клин.
– Извините, госпожа Ньяма, – осторожно сказал Полосатик. – Случилось какое‑то несчастье?
– Да, ребятки мои, большая беда, – кивнула Королева, по‑прежнему не отрываясь от карты.
– А вы пошлите вдобавок к магистратскому подкреплению и роту‑другую королевского гарнизона! – наугад предложил Полосатик, рассуждая, что именно так поступил бы Король Акватики, точнее дома подкрепление магистрата отправилось бы на помощь Ротам Цитадели.
– О чем ты, дружочек? – не поняла Королева Ньяма, а потом негромко и не очень весело рассмеялась. – Я уже и подзабыла, что вы‑то у меня акватиканские гости и, значит, видите все на свой лад.
Она поняла пухлую руку и довольно фамильярно постучала пальцем по своей короне, утонувшей в пышной прическе.
– У нас в Ньямаголе, ребятки, Королева царствует, но не правит. Вся власть у магистрата, он управляет делами Ньямагола, командует армией, распоряжается. А Королеву жители выбирают из девушек города собранием горожан. Она должна быть красивая, хозяйственная и веселая. Таков обычай. Королева должна сидеть на троне, соблюдать церемониал, принимать послов, устраивать праздники для города и все такое прочее.
– А почему выбирают Королеву, а не Короля? – вдруг с претензией в голосе спросил Затычка.
– Хороший вопрос… – хитро прищурилась Королева Ньяма, видимо болтовня с данюшками немного отвлекла ее от свалившихся бед. – Я не думаю, чтобы хоть один Король терпел бы корону без власти. Все претенденты в короли заседают в магистрате напротив. Нет, ребятки, это довольно мудрый обычай и нас, ньямагольцев, он устраивает. А вот что делать с Опустошителями Полей – ума не приложу!
– Это еще кто? – хором спросили данюшки.
– Чума и холера на наш урожай. Неделю назад на юго‑восточной границе Ньямагола неизвестно откуда появилось несколько стай Опустошителей Полей. И они уже разорили поля нескольких деревень подчистую. Сколько крестиков на карте – столько полей загублено. Пшеница, овес, гречиха, рожь и прочее съедено на корню или вытоптано. Зимним голодом пахнет ребятки, вот что… А остановить их никто не может – они кусают всех без разбора, и людей, и животных. И на укушенных нападает столбняк. Стоят люди столбом, ни рукой, ни ногой шевельнуть не могут. А потом этот столбняк оборачивается горячкой, долгой и опасной. В деревнях паника, жители готовы уже и на урожай рукой махнуть, лишь бы самим целыми остаться. И как остановить эту напасть?…
– А когда они на поля нападают, эти Опустошители? – спросил Шустрик.
– Обычно, как стемнеет, но все чаще говорят, что и днем начали. Чувствуют безнаказанность, вот и осмелели. Значит, скоро и под стенами города появятся, – последнее разоренное поле рядом, рукой подать. Вот такие дела невеселые, ребятки. Попали вы со своим отдыхом в наши проблемы.
Королева Ньяма свернула карту и, тяжело вздыхая, понесла ее обратно.

* * *

Опустошители Полей, как и боялась Королева, появились под стенами Ньямагола уже к вечеру.
Данюшки были в городе и, услышав крики, вместе с остальными горожанами забрались на крепостные стены, чтобы увидеть, что же там, у города, творится.
Опустошители Полей производили странное впечатление: по виду это были гигантские серые крысы, но крысы не с лапками, а с копытцами.
Взрывая горячую пыльную землю острыми копытцами, они неслись по пшеничному полю прямо под городской стеной, вытаптывая его начисто.
Опустошители Полей были сыты, они лишь резвились, показывая всем, кто за городом хозяин.
У людей на этот счет было свое мнение.
Выпускающие ворота Ньямагола открылись и в атаку на разорителей поля под одобрительные крики горожан грозно понеслись облаченные в латы всадники на панаках из кавалерии магистрата.
Но толку из героического поступка вышло немного: юркие Опустошители просто не дожидались весьма неповоротливых латников.
Они ловко уходили от столкновения с всадниками, не принимая навязываемого боя. На стенах разочарованно загудели.
Опустошители безнаказанно вились вокруг латников, словно оводы вокруг перевертышей в жаркую летнюю пору. Причинить всадникам вред они не могли, но и сами ничуть не страдали от натиска кавалерии. Страдало поле.
Когда же за городские ворота вышла в помощь верховым латникам пехота, не имевшая металлических защитных панцирей, тактика Опустошителей резко изменилась: пронзительно вереща и хлопая себя по бокам длинными голыми хвостами, они принялись яростно кидаться на копейщиков, сразу несколько штук на одного воина.
Только сбившиеся в монолит, ощетинившиеся со всех сторон копьями солдаты могли выдержать дикий натиск серых верещащих тварей.
Одинокий воин, не прикрытый с боков товарищами, был обречен – рано или поздно одна из кидающихся на него зверюг подбиралась ближе, чем остальные, отвлекающие в этот момент его внимание, кусала жертву и человек застывал.
Около десяти солдат было так выведено из строя, когда, наконец, Опустошители Полей, повинуясь какому‑то невидимому сигналу, отступили и исчезли, оставив после себя только истоптанное поле и четкие следы небольших копыт на дороге, над которой оседала пыль.
Избравшие наблюдательным пунктом проем между зубцами, данюшки разглядели вожака уходящей стаи, – это был зверь крупнее остальных, не просто серый, а темный, почти черный. Хвост его был ярко‑красным, как и умные бусинки глаз.
Да уж, напасть на Ньямагол свалилась действительно препротивная. А может и не на один Ньямагол, а на весь Союз Королевств…
Еще долго стояли ньямагольцы на стене своего города и потрясенно смотрели на то, что раньше было пшеничным полем.
Потом, как‑то разом сникнув, тихо стали расходится по домам.

Глава четвертая. План королевы

Данюшки уходили в числе последних, после того, как их вежливо попросил сойти со стены городской патруль. Когда они добрались до дворца, то выяснилось, что время ужина давно прошло и дворец спит.
Сразу захотелось есть, сладкий хворост только раздразнил аппетит.
Друзья пошли на кухню в надежде найти там что‑нибудь съедобное.
Огромная кухня была безлюдна и тиха, печи погашены, зола вычищена. Шеренга отдраенных до блеска кастрюль стояла на полке, ниже ее висела вереница половников, от самого большого, размером с голову Затычки, до самого маленького, которым удобно вылавливать яблоки из компота.
На большом столе, где, похоже, днем питалось половина Ньямагола, стоял загадочно мерцающий в свете свечки серебристый колпак.
Подняв его, данюшки обнаружили заботливо оставленный ужин на три персоны. Друзья с радостью накинулись на еду, словно год не ели.
Скрипнула дверь.
В кухню боком протиснулась Королева Ньяма. Она была в ночной сорочке, формой и размерами очень напоминающей вместительные шатры кочевников‑харацинов. Да не просто шалашик какого‑нибудь харацинского пастуха или охотника, а пышный парадный шатер вождя, сотканный руками любящих жен и щедро отделанный воланами. И в чепчике.
– Нашли ужин? – спросила она, прикрывая рот ладонью, чтобы скрыть зевоту. – Вы, ребятки, небось, на стене задержались?
Данюшки кивнули.
– Вот ведь напасть, чтоб ей пропасть! – сердито и, одновременно, жалобно воскликнула Королева Ньяма и решительно села за стол.
– Ребятки, просьба у меня к вам, большая просьба… – сказала она, помолчав.
– Какая? – спросил первым Затычка.
Королева Ньяма ответила не сразу.
Она задумчиво крошила взятый с тарелки пряник. Тикали на кухне громадные часы в виде города с башенками, мягко ходил туда‑сюда громадный маятник, изображающий парусный кораблик.
Превратив пряник в груду крошек, Королева сказала:
– Когда я была маленькой, бабушка рассказывала мне, что в Ньямаголе уже появлялись Опустошители Полей. Это случилось, когда она, бабушка, была маленькой девочкой. И остановил их тогда волшебник. Наш, ньямагольский чародей…
– А как остановил? – сразу задал вопрос цепкий на детали Полосатик.
– Не знаю… – огорченно развела ладони Королева Ньяма. – Бабушка уже не помнила…
– Но разве в летописи это событие не занесли?
– Почему не занесли? Как раз очень ясно написано, что Опустошителей остановил ньямаголский чародей и маг. Только не написано, каким образом.
– Понятно, значит, рецепта нет, – Полосатик деловито почесал макушку. – Но, может, родственники чародея помнят, как он это сделал? Может, у него была поваренная книга, вроде как у моей бабушки, и он туда по воскресеньям записывал, как золото из свинца варганить и Опустошителей Полей прогонять?
– Да он сам жив‑живехонек, какая там книга! – сказала Королева Ньяма. – Живет себе в своем замке, для волшебника ведь сто лет не возраст. Ребята, вы Гонцы, хоть и молодые пока. Не сбегаете ли вы, не отнесете ему весточку?
– А почему мы? – ляпнул неделикатный Затычка. – Что, в городе своих Гонцов нет?
Шустрик и Полосатик одновременно пнули его под столом.
Но Королева Ньяма не обиделась на грубый вопрос.
– Потому‑то я, ребятки, вас и прошу, что никто из ньямагольцев к нему не побежит, даже если враг будет стоять под стенами города. У нашего чародея такой мерзкий нрав и такой противный характер, что его замок специально стороной обходят, лишь бы с ним ненароком не столкнуться. Просто мне не к кому больше обратится, кроме вас. Да и не верят люди в его помощь.
Данюшки задумались.
– Но раз он такой противный, значит, помочь просто так не согласится? – спросил Шустрик.
– Не согласится, – кивнула Королева Ньяма. – Я готова отдать ему одну ценную вещь, которую он давно хотел заполучить. Пойдемте, я покажу.
Королева Ньяма достала с кухонной полки светильник, зажгла его от свечки, что стояла на столе, и, придерживая ночную сорочку одной рукой, повела данюшек по спящему дворцу.
Они прошли коридорами, спустились в подвал и остановились перед полукруглой, крепко запертой дверью.
Королева Ньяма передала Полосатику светильник, а сама принялась отпирать запоры многочисленными ключами, висевшими на большом железном кольце, которое она держала в руке.
Тринадцать замков было открыто один за одним, и еще один, потайной, спрятанный в чеканном узоре, стягивающем дубовую дверь.
Сокровищница Королевы Ньямы занимала несколько подвалов.
Там были сундуки, наполненные золотыми монетами и просто крупными золотыми самородками; ларцы, полные драгоценных камней; полки, уставленные золотой и серебряной посудой; на крюках висело изукрашенное самоцветами и эмалями оружие.
Это был первый зал.
То, что хотела отдать чародею Королева Ньяма, находилось во втором.
Тут хранились какие‑то странные предметы, сосуды и камни, от которых прямо разило чародейством. Пышность первого зала здесь отсутствовала, зато от всех вещей сладко веяло многовековыми тайнами.
Королева Ньяма подвела данюшек к небольшому постаменту, взяла у Полосатика светильник и подняла его повыше, чтобы данюшки смогли получше разглядеть.
– Вот это ньямагольский чародей очень желал бы получить, – сказала она.
На сером постаменте был укреплен выпуклый золотой диск. Тонкая спираль узора, составленного из каких‑то письмен, завивалась от края к центру.
А в центр диска искусные мастера вделали аметистовую друзу необыкновенной красоты: из куска обычной горной породы вырастали кристаллы аметиста, целая стайка кристаллов. Огонек лампы зажег в темно‑фиолетовых глубинах кроваво‑красные закаты. Казалось, аметисты перемигиваются, улыбаются друг другу и впитывают в себя появившийся в хранилище теплый свет.
Шустрику представилось, что диск с аметистовой друзой – это холм, покрытый спелой пшеницей, по которому вьется дорожка к зачарованному городу. В пустом, пыльном, прохладном хранилище запахло теплой, нагретой солнцем пшеницей, в сиреневом городе тоненько зазвонили колокола.
Так показалось не только ему одному.
– Я отдам Диск, если Опустошители Полей уберутся из Ньямагола, – сказала Королева Ньяма, опуская светильник, потому что рука у нее устала.
Друзья нехотя оторвали взгляды от потемневших аметистов.
Зоркоглазый Затычка тут же углядел дверь, ведущую, видимо, в третий зал.
– А там что? – спросил он.
– Там самое ценное.
Королева Ньяма испытующе посмотрела на данюшек, подошла к двери и отворила ее.
– Здесь знания.
По полкам рядами стояли книги.
Очень старые и очень‑очень старые. И новые тоже.
Некоторые были запеленуты как младенцы в ткань, у других кожаные переплеты украшали кованые застежки; в деревянных ящичках, к которым были прикреплены шелковые кисточки, лежали книги, написанные на свитках. Были книги‑громадины и книги малютки.
Кто знает, может именно здесь и были ответы на все тайны второго зала.
– Но ведь тут их никто не читает! – искренне возмутился Шустрик, оглядывая длинные ряды книг. – Какие же это знания? Мертвые кирпичи и все!
– Их читают и много читают! – засмеялась Королева Ньяма, – Точнее, копии с них. И доступ в книгохранилище, где они все есть, открыт любому. А эти спрятаны здесь, чтобы дольше сохраниться. Придет время, и с них сделают новые копии для новых читателей. Они совсем не мертвые кирпичи, они живые и даже очень живые. Тут даже чувствуешь себя иначе, чем в остальной сокровищнице. Иногда я прихожу сюда, когда мне плохо. Посижу, полистаю старые страницы и все мои беды куда‑то уходят. И могу сказать, что даже характеры у книг разные. Здесь есть такие вредины, что я до сих пор не знаю, как к ним подступиться. Они любят только своего хранителя, а надо мной смеются, словно я глупая девчонка, а не Королева Ньяма. Ну что, пойдемте обратно? Все остальные сокровища хранятся в кухонной кладовой. И среди них пирожные с кремом, по которым я просто соскучилась.
Снова замкнув двери на тринадцать простых замков и один потайной, Королева Ньяма вместе с данюшками вернулась в пустую кухню.
Слегка подкрепившись полудюжиной пирожных, она сказала:
– Давайте я принесу карту и покажу вам, где живет чародей, а вы решите, сможете ли выполнить мою просьбу или нет.
Когда она вышла, Затычка воскликнул:
– А чего решать, конечно, надо бежать! А то, помяните мое слово, пару дней – и мы не то что бегать, свинячьей трусцой передвигаться не сможем! Я еле штаны на себя натягиваю, а у тебя, Полосатый, щеки стали глаза подпирать! Еще немного, и мы толще Макропода станем!
Друзья внутренне были с ним согласны, щедрое ньямагольское гостеприимство прибавило им весу, но Полосатик, обиженный за свои щеки, буркнул:
– А раз ты бежать к чародею не против, зачем тут выступал перед госпожой Ньямой, “что, мол, другие сбегать не смогут”? Зачем позоришь всю Акватику? Красней тут за тебя!
Затычка хотел ответить, но не успел.
Королева Ньяма вернулась и принесла карту.
Замок чародея располагался на юго‑востоке Ньямагола в лесу. Примерно в тех же местах, что вычистили до колоска Опустошители Полей. Карта показывала, что расстояние до замка чародея было не таким уж и большим. Не больше одной станции.
– Мы добежим, раз плюнуть! – воскликнул Затычка.
– Это очень хорошо. Только, ребятки, боюсь я за вашу безопасность. Вдруг Опустошители Полей вам попадутся? – озабоченно сказала Королева Ньяма. – Как тогда я вашим родителям в глаза смотреть буду?
Полосатик прокашлялся и рассудительно сказал:
– Вероятность такого столкновения небольшая. Ведь поля там уже разорены, какой интерес Опустошителям Полей на старом месте оставаться? Они сейчас новые набеги под городом начнут делать. Нет, в том углу их не будет.
– Хоть бы Великий Торакатум услышал твои слова! – вздохнула Королева Ньяма. – Ради Ньямагола, ради селений, ради тех, кто трудился на полях и рассчитывал, что соберет урожай, с которым переживут зиму, не голодая, его дети, добегите ребятки до чародея и попросите его помочь нам…

Глава пятая. Дорога

Данюшки выбежали на рассвете.
Полосатик (как давно мечтал) нес сумку Гонца, в которой лежала грамота, взывающая о помощи. Только герб на сумке был не акватиканский, а ньямагольский.

* * *

…То ли Затычка напророчил, то ли просто накаркал, но очень скоро выяснилось, что хлебосольное гостеприимство Королевы Ньямы сделало свое черное дело, – бежать после пирогов и плюшек было очень тяжело.
– Три жирных пончика! – злился Затычка на привале, утирая пот. – Не Гонцы, а кислое тесто!
– Помолчи, а? – попросил его Шустрик. – Без тебя тошно.
Да еще, вдобавок, они немного заплутались в развилке дорог и пока выбирались, стало ясно, что придется искать ночлег.
Ночевать в чистом поле очень не хотелось, это в городе рассуждения Полосатика о том, что Опустошителей Полей в здешних местах быть не должно, казались убедительными. А на дороге, посреди незнакомых земель, встретить ночь было страшновато, чтобы не сказать жутковато.
Кто знает, какие привычки у Опустошителей, может, они как раз любят посещать разоренные поля? И укусить Гонца им в три раза приятнее, чем обычного путника?
Хорошо, что впереди показалось какое‑то селение. Данюшки прибавили ходу, чтобы успеть в него до заката.
Их без разговоров пустили ночевать в первый же дом, куда они постучались.
Солнце уже зашло, казалось, прямо в конце длинной улицы и над землей завис теплый осенний полумрак. В такие вечера в деревнях обычно ужинают во дворах, слушая треск цикад и вдыхая пряный запах отдающей тепло дня земли.
Данюшки, когда гостили у своих родственников или в Крутогорках, или в Подгорках, или в Бугорках, очень любили это время. А когда становилось еще темнее, они бегали купаться на озеро, где долго‑долго плюхались в парной, прогретой солнцем воде, не желая выбираться на остывший воздух.
Но здесь безмятежного вечера с веселым ужином во дворе не было и в помине. Не успел полумрак смениться темнотой, а деревня словно вымерла. Ни детей, ни живности на улицах, дома захлопывались один за другим, словно раковины.
Хозяева того дома, где друзьям предстояло провести ночь, наглухо затворив крепкие ворота, просунули в скобы тяжелый длинный брус, который сделал вход в усадьбу неприступным. Теперь открыть ворота снаружи можно было только тараном.
Затем они принялись ставить на окна с внешней стороны толстые деревянные решетки и закреплять их коваными железными стержнями, пронзавшими стены дома насквозь и выходившими внутри, в комнату. Входную дверь тоже закрыли на тяжелый засов.
– Так‑то спокойней, – угрюмо сказал широкоплечий, кряжистый хозяин дома, вставляя в отверстие на конце прута заглушку. – Можно спать.
Взглянув на удивленные лица данюшек, он пояснил:
– Неприятно, конечно, словно как в осаде, а все‑таки лучше, чем столбом стоять или в горячке потом метаться. Уж больно эти твари юркие да пакостливые.
– Опустошители Полей?
– Они, окаянные! Вчера половину подкрепления из города поперекусали. И свалилась же откуда‑то такая пакость, ежовых колючек им под хвост! Только стрелы их и берут немного, и то, живучие гады, даже стрелой не всегда уничтожишь. Да и попробуй, попади в него – он ведь не стоит на месте, не ждет, чтобы ты прицелился получше. Ладно, давайте спать, и храни нас Великий Торакатум от бед этой ночью!
Данюшкам хозяева выделили одну широкую кровать на троих, – больше свободных мест в доме не было. Но в тесноте, да не в обиде, и друзья, утомленные дорогой, крепко заснули.
Перед тем, как лечь на кровать и натянуть одеяло, Шустрик представил, что сейчас они могли быть на обочине поля, и вздрогнул. После слов хозяина дома оказаться ночью на улице совершенно не хотелось.
– Вот нам и одна станция, – пробурчал Затычка, засыпая. – Не можем мы бегать, как положено, все впросак попадаем. Хорошо хоть взрослых рядом нет. А ты, Полосатый, хитрый! Забрался в середку и в ус не дуешь. Надо было жребий кинуть, кому где спать!
– Это я‑то в ус не дую?! – возмутился Полосатик. – Самое неудобное место выбрал, да меня еще и попрекают. С одной стороны ты лягаешься, с другой Шустрый брыкается!
– А я еще по ночам с закрытыми глазами по дому хожу и душу всех за шеи‑и‑и! – страшным голосом пообещал Шустрик.
– Тогда будешь спать под кроватью! – обрадовался Затычка.
Они еще немного попрепирались и уснули.

* * *

Посредине ночи Шустрика разбудил неприятный, дробный топоток.
Он резко сел на кровати.
Дом спал, сопели рядом Полосатик и Затычка, оба во власти снов. На улице ярко светила луна и из‑за решетки на окне в дом ее свет попадал разделенный на маленькие квадратики.
Шустрик подошел к окну.
По притаившемуся за заборами и засовами селению мчалась стая Опустошителей Полей.
Подергивались черные носы, что‑то вынюхивая в ночном воздухе. Они проверяли каждую щелку, стремясь проникнуть в какой‑нибудь плохо укрепленный двор.
Один из Опустошителей повернул голову и посмотрел на дом, где спали данюшки. Злые красные глазки скользнули взглядом по решетке, и Шустрик машинально отшатнулся. Ему очень не хотелось, чтобы Опустошители Полей его заметили.
Топот острых копыт раздался совсем рядом – черные влажные носы тыкались в запертые ворота, принюхивались. Опустошители Полей взвизгивали, словно переговариваясь друг с другом.
Прижавшись спиной к стене и осторожно, одним глазком, выглядывая через квадратик решетки, Шустрик увидел, как предводитель стаи, чем‑то разозленный на своих подчиненных, наводил порядок, кусая виноватых направо и налево.
Обследовав все дворы, стая собралась на главной улице съежившейся, затаившейся деревни.
Вожак повел ее дальше, в этот раз не сумев ничем поживиться.
Шустрик на цыпочках вернулся к кровати, снова забрался под одеяло рядом с бормочущим во сне Полосатиком. Его почему‑то трясло, словно он зимой долго‑долго стоял на улице раздетый.
Постепенно Шустрик согрелся и под успокоительное сопенье друзей заснул.

Глава шестая. Ну очень противная личность

Утром ночные страхи поблекли.
Шустрик не стал рассказывать про посещение деревушки стаей Опустошителей Полей. Зачем? Хозяин дома и так готов к подобной встрече каждую ночь, а друзьям лишние проблемы ни к чему, они без этого знают, что Опустошители могут быть везде.
От деревушки до чародейского леса, оказывается, было совсем недалеко.
За истоптанными полями текла ленивая речка, покосившийся бревенчатый мост переводил через нее на ту сторону, а за рекой стояли начинающие желтеть лиственницы.
Заросшей дорогой данюшки пробирались по лесу к замку чародея. Дорога привела к холму, поросшему соснами и светлым мхом. Обвившись вокруг холма несколько раз, она выводила путников на вершину, где и застыл небольшой уютный замок. Как раз на одну скромную чародейскую персону. Выглядел он довольно приветливо.
– Сколько люди в этот лес не ходят? – спросил Затычка Полосатика.
– Хозяин нашего ночлега говорил, что в последний раз на его памяти к волшебнику кто‑то ходил, когда он, хозяин, был мальчишкой.
– Ну, значит все в порядке, – сделал логический вывод Затычка. – Чародей нам только обрадуется. За это время он, наверное, соскучился по людям и подобрел.
Усыпанная сосновыми шишками и хвоей дорожка подвела к воротам.
Ворота были наглухо закрыты.
Узор на их створках изображал две ехидные рожи с высунутыми языками. “Звони, звони, дуралей…” – казалось, думали они.
Затычка дернул за веревку, – в замке зазвонил колокол. Потом дернул еще раз и еще.
– Ну и что мы, собственно говоря, трезвоним? – раздался дребезжащий голос откуда‑то сверху.
На стене, окружающей замок, появился маленький человечек в длинном, до пят, стеганом малиновом халате. Качались золотые кисточки витого пояса. Волосы у человечка были курчавые и белые, на макушке сияла блестящая лысина, нос картошкой высовывался из розовых щек.
В руке обитатель замка держал чашку с горячим чаем.
– Дяденька, здравствуйте! Нам нужен ньямагольский чародей! – задрав голову, закричал Затычка.
– Привет‑привет, не ори так, я не глухой, – ответил человечек, прихлебывая чай. – Ну, я чародей, чего надо?
– Мы из Ньямагола! – подключился к беседе Полосатик. – Беда там, ваша помощь нужна. Пустите нас, пожалуйста, мы вам письмо от Королевы Ньямы принесли.
– Этот поганый городишко еще стоит? – презрительно морщась, фыркнул чародей. – Я не жду никаких писем из него и совершенно не горю желанием их получать. Да к тому же сегодня у меня не приемный день. Пока! Всем привет!
– Не шутите так, дело очень серьезное! – закричали, перебивая друг друга, Затычка и Полосатик. – Ведь вы даже не знаете, что в письме написано! Пустите нас, пожалуйста!
– Пустить? От вас столько гама, что я с трудом выношу вас за стенами моего замка, да к тому же мне лень отпирать ворота! – заявил чародей, заглядывая в чашку. – Катитесь‑ка восвояси – это самое мудрое, что вы можете сделать!
– Вы с ума сошли? – завопил Затычка. – Или издеваетесь?
– Или издеваюсь! – радостно подтвердил странный чародей. – Вот что я вам скажу, мерзкие мои таракашки: если вы сможете проникнуть в мой замок и ступить на порог моей башни, – я возьму ваше письмо. Если же нет – не обессудьте. Только я не желаю, чтобы вы входили, запомните это! – чародей выплеснул остатки чая прямо на головы данюшек, повернулся и вразвалочку ушел со стены.
Друзья еле увернулись от горячих брызг.
– Вот зараза! – сплюнул Затычка. – Правильно его ньямагольцы терпеть не могут.
– Не ругайся, – одернул его Шустрик, – он нам в дедушки годится. Может, он просто пошутил?

* * *

Но, как оказалось, чародей совсем не шутил.
Не прошло и четверти часа, – и он принялся обстреливать стоящих на дороге данюшек комками липкой вонючей грязи, не давая приблизиться к стенам.
Делал он это с большим воодушевлением, и каждый удачный выстрел из орудия, похожего на катапульту сопровождал противным победным воплем.
“Ну, разве волшебники так себя ведут?” – в полном недоумении думали данюшки, увертываясь от комков.
Предложение чародея было легким только не первый взгляд: попробуй‑ка, преодолей гладкую и высокую стену без лестницы или, на худой конец, веревки. Да еще под градом дурно пахнущей дряни!
– Кошмар какой‑то! – воскликнул Шустрик, еле увернувшись от очередной порции грязи. – По‑моему, он совсем из ума выжил!
– Ни откуда он не выжил! – фыркнул Затычка, оглядывая стены в поисках малейшей лазейки. – Это он развлекается. Скучно ему, видно, веками тут одному сидеть, вот он и обрадовался, что мы подвернулись.
– Ничего себе развлеченьице! – обычно спокойный Шустрик разозлился. – Ему надо дюжину пиявок за ушами поставить, чтобы они его успокоили! И откуда только у него в замке грязь, да еще такая вонючая? С виду очень опрятное жилье!
И он поспешно переместился за пышный куст шиповника.
– А это он наколдовал. Свой характер материализовал… – подсказал Полосатик, отступая назад, чтобы уберечь костюм.
– Матере – чего? – удивился Затычка, предусмотрительно укрывшийся за толстым стволом.
– Материализовал, ну, превратил в материю. Был бы его характер хорошим, получился бы мед, а так – липкая грязь, – пояснил Полосатик, присоединяясь к нему.
– Да‑а? – протянул недоверчиво Затычка и предложил: – вы помаячьте здесь, чтобы он продолжал обстрел, а я кругом замок осмотрю. Может, заднюю калитку найду…
Шустрик и Полосатик согласно кивнули. Затычка исчез в кустах.
Чародей ничего не заподозрил, и жирная грязь, по‑прежнему, с чавканьем шлепалась около них.
Данюшки смотрели на стены замка. Вот он, рядышком, – как на ладошке. И стены невысоки, в два их роста, ну в два с половиной…
Полчаса спустя принесся запыхавшийся Затычка с новостью:
– Я там одно место нашел, где к стене бугорок примыкает. Если ты, Полосатый, встанешь там на четвереньки, а ты, Шустрый, встанешь на Полосатого, то я заберусь.
– Ну‑ну… – скептически сказал Полосатик, которому совсем не улыбалось стоять под стеной на четвереньках и ждать, когда чародей сверху ливанет какую‑нибудь гадость. – Давай лучше я заберусь, а ты на бугорке постоишь. Грамота‑то у меня.
– Как хочешь, – пожал плечами Затычка. – Можно и так. Две палки надо найти.
Две подходящие ветки нашлись неподалеку.
Затычка снял с себя пояс и привязал ветки к концам, чтобы получились две перекладины.
– На! – протянул он подготовленный пояс Полосатику.
Тот подергал концы пояса, проверяя узлы на прочность, и спрятал под куртку.
– Раз, два, три – пошли!
Данюшки кинулись вдоль стены к бугорку, не обращая больше внимания на ливень грязи и вопли волшебника.
Затычка домчался первым и опустился на четвереньки, Шустрик одним махом вскочил ему на спину и замер, вцепившись в шершавые камни стены. Полосатик, как по лестнице взлетел по ним вверх и, подтянувшись на руках, перемахнул через парапет стены.
Очутившись наверху, он, подставив спину под град обрушившихся на него комьев, достал пояс и скинул вниз. Перекладина из ветки надежно зацепилась в вырезе парапета.
Внизу Шустрик уцепился за пояс и с его помощью тоже забрался на стену, а там пришла очередь и Затычки. Он встал, подпрыгнул и схватился за нижнюю перекладину. Друзья втянули его наверх.
Внутри замка стояла пузатая кривобокая башенка и был разбит небольшой, ну просто кукольный садик, в котором весело журчал фонтан. Между башней и воротами был замощен плитами двор, где на высокой платформе стояла чародейская катапульта, похожая на громадную поварешку, прикрепленную к треугольной подставке. Чародей закладывал в нее комки грязи, нажимал рычаг, – и новая порция вонючей гадости весело свистела над замком.
Увидев, что гости, все‑таки, прорвались, чародей бросил свое метательное орудие и пестрым мячиком скатился вниз по лестнице.
Подметая камни двора подолом халата, он подбежал к крытой красной черепицей конуре, прилепившейся к башне и, встав на колени, отстегнул того, кто сидел внутри, от толстой цепи.
– Взять их, Гемпилус! – пронзительно скомандовал чародей.
Из будки вылетело отливающее металлом извивающееся тело, увенчанное громадной головой. Тягучая слюна капала с невероятно длинных зубов, а огромные злые глаза вцепились в данюшек, словно абордажные крючья.
Змееподобный страж быстро пополз к незваным гостям по дорожке садика. Зеленые листья, на которые падала его слюна, чернели. Данюшки пожалели, что слишком рано спрыгнули в игрушечный сад.
Намерения у Гемпилуса, судя по всему, были весьма серьезные. Но, внезапно, выяснилось, что чародей перехитрил сам себя.
Приблизившись к оцепеневшей троице совсем близко, страж почувствовал вонючий запах, которым по милости волшебника друзья пропитались от подошв до макушек.
Он на мгновение остановился.
Данюшки боялись шевельнуться.
С зубов Гемпилуса на крупный розовый песок, которым были усыпаны дорожки, накапала лужица ядовитой слюны. Гемпилус повернул голову в сторону застывшего Полосатика.
В наступившей тишине с рукава Полосатика, непроизвольно вздрогнувшего от страха, оторвался и упал на чистую дорожку комочек благоухающей грязи. Прямо перед замершим стражем.
Морду Гемпилуса перекосила гримаса непереносимого отвращения.
Вильнув хвостом, он резко развернулся и стремительно пополз обратно. Не обращая внимания на беснующегося чародея, страж юркнул обратно в конуру, не желая иметь никакого дела с пахнущими помойкой гостями.
Данюшки не стали ждать, пока волшебник уговорит Гемпилуса выбраться вновь, несколькими скачками пересекли двор, и встали на пороге башни.
– Условие выполнено?! – требовательно крикнул Полосатик.
– Выполнено, выполнено… – зажав нос, пробурчал чародей. – Идите, мойтесь!
Он ткнул пальцем в сторону фонтана.
– Ну, уж нет! – пропел Затычка. – Мы, значит, сейчас вымоемся, а вы своего зубастого на нас опять натравите. Нет уж, пока письмо от Королевы Ньямы не прочтете, так и будем тут вонять!
– Давай письмо! – гнусаво сказал чародей и нехотя протянул левую руку.
Полосатик расстегнул заляпанную сумку и достал письмо, стараясь его не испачкать.
– Так, так, гдянем, что там нацагапано, – бормотал насморочным голосом чародей, ломая печати. – А почерк у толстушки Аулонокары никудышный, как и следовало ожидать, – ехидно добавил он уже нормально, не зажимая носа.
– У кого? – возмутился Полосатик. – Это Королева Ньяма сама писала.
– Ньяма, как же! – буркнул чародей. – Ага, Опустошители Полей, так‑так, все понятно! Так им и надо. Да что еще можно ждать от недоумков, которые умудрились древнее название собственного города исковеркать! Ньямагол, ага… Н ь я с а г о л – вот как он назывался во времена оны. Ньясагол, Ньясагол и еще раз Ньясагол! Королева Ньяса! Хотя, что им древнее название! Дурацкий Ньямагол как раз подходит для такого скопища тупиц. Ньяма – это мясо. Мясо, жирное мясо! Ха‑ха три раза! Так, так (водил он пальцем по строкам) теперь у них неприятности, теперь они добренькие и щедрые, вспомнили про старого мага, письма шлют, помощи просят… Мясогольцы тупоголовые! Аулонокара – это и есть второе имя Королевы, мои юные гости, не очень‑то она и щедра, я бы на ее месте и полгорода не пожалел, везде одна скупость и расчет, злоба и зависть, вот что обидно…
Пока он читал и бормотал, данюшки по одному отлучались к фонтану и смывали грязь. Веры к чародею у них не прибавилось ни на медяк.
– Так какой будет ответ? – холодно спросил мокрый Полосатик.
– Ответ, ответ. А чего тут отвечать? Помогу, так и быть, хотя мое великодушие меня и сгубит. За даром практически работаю, только на благо людям. Стоп, а откуда я знаю, что Золотой Диск все еще у Королевы Ньямы? Пообещать‑то и луну можно, мое простодушие и доброта всем известны. Вдруг она его давно на ведро леденцов обменяла? А? Или магистрату отдала? А что магистрату в лапки попало, то уплыло. Легко обещать то, чем не владеешь? – вдруг принялся причитать чародей.
– Золотой Диск хранится во дворце Королевы Ньямы. Мы его видели перед отправлением, о чем и свидетельствуем! – четко и раздельно сказал Полосатик.
– Что мне свидетельство каких‑то мальчишек! – взвизгнул чародей. – Сейчас вы свидетельствуете, что видели Диск, завтра будете свидетельствовать, что лично говорили с Великим Торакатумом, послезавтра – что мой замок выкрашен в лиловый цвет. Даже не смешно.
– Мы вам не какие‑то мальчишки! – гневно воскликнул побледневший Полосатик. – Мы – Гонцы Акватики, посланные Королевой Ньямагола. Если Вы действительно знаток древних дней, то вам негоже сомневаться в словах Гонцов! Свидетельство Гонца с грамотой приравнивается к свидетельству Города, не мне вам это говорить! Акватика свидетельствует, что Золотой Диск находится во дворце Королевы Ньямы и та готова отдать его, если вы освободите поля Ньямагола от Опустошителей.
– И Гонец жизнью отвечает за свои слова… – подхватил с нехорошей улыбочкой чародей. – Так ведь по древним правилам?
– Да, – подтвердил Полосатик, прямо глядя на чародея. – И честью.
– Верю, верю, не кипятитесь… Нынче все такие важные, слова не скажи, усомниться не посмей. Ну и времена настали, – чародей спрятал письмо в карман халата. – Пойдемте, гости дорогие, я вас с моими домочадцами познакомлю. Я же к вам, как к родным, это вы меня, старика, все обидеть норовите.
Он распахнул дверь.
– Прошу.
Данюшки вошли в башню, дверь за ними захлопнулась, и они очутились в полной темноте.
– Так, где‑то тут у нас свечечка была… – бормотал неразличимый во мраке чародей. – Свечечка… Огарочек… Ах, вот она. Сейчас мы ее запалим, сейчас… Жожик, Жожик, ты где, мой красавец?
Опасаясь, что сейчас к ним подползет еще какая‑нибудь ядовитая тварь, друзья, на ощупь, попытались переместиться повыше.
– Жожик, Жожик! – ворковал чародей. – Иди к папочке, я же знаю, что ты здесь. Иди, мой хороший, иди мой ненаглядный!
Неизвестный ненаглядный Жожик покобенился немного и, наконец, соизволил проявиться. Захлопали крылья, потом башня озарилась вспышкой пламени, а за ней затеплился огонек свечи чародея.
Стало видно, что чародей стоит у подножия винтовой лестницы, уводящей наверх, а на плече его сидит маленький толстый дракончик, весь ярко‑зеленый, только края чешуек отливают золотом.
– Честь имею представить вас моему любимцу Жожику. Гости замка должны именовать его полным именем: Ожог. Надеюсь, вы ему понравитесь… – кисло сказал чародей.
Дракончик осмотрел данюшек блестящими глазками, небрежно полыхнул пламенем и отвернулся в сторону, всем своим видом показывая, что ничего, кроме презрения, пришельцы у него не вызвали.
– Ах, ты, мой золотой! – почесал ему брюшко довольный чародей. – Ну, давайте поднимемся, я представлю вас госпоже Сюселинде, если она согласится принять.
“Еще Сюселинды нам не хватало…” – вздохнули про себя данюшки. Они уже смертельно устали как от чародея, так и от его недружелюбных домочадцев.
Чародей понесся по лестнице с такой скоростью, что огонек свечи отклонился назад, грозя совсем потухнуть.
Данюшки еле поспевали за ним. Они не хотели опять очутиться в темноте и поэтому отставали от хозяина не больше чем на три ступеньки. Ни халат, ни седая голова волшебника не давали оснований предположить, что он разовьет такую прыть, и данюшки совсем запыхались.
Второй этаж башенки неожиданно оказался светлым, – большие окна щедро впускали солнце. Чародей задул свечу, плюнув на пальцы, бережливо затушил фитиль, и сказал:
– Подождите здесь, я узнаю.
Данюшки остановились перед пышной занавесью, за которой он скрылся.
– К Королеве Ньяме легче попасть, чем к этой госпоже Сюселинде, – буркнул мрачный, как грозовая туча, Затычка. – Морочит он нам голову, наплачемся мы еще.
– Тихо! – предостерегающе шепнул Полосатик.
Занавесь распахнулась и чародей, по‑прежнему держа в руке потухшую свечку, напыщенно заявил:
– Госпожа Сюселинда согласна вас принять. Прошу.
Данюшки вошли и остановились.
На мягкой подушке лежала маленькая, худенькая собачка. Редкая серая шерстка еле покрывала морщинистую кожу. Собачка дрожала, – ей было холодно. Почти прозрачные уши розово просвечивали на солнце, а большие глаза не смогли поместиться на маленькой, круто выпуклой голове, поэтому пучеглазо выпирали вперед, как у стрекозы. Тонкие ножки напоминали паучьи лапки.
– Ну и урод, – прошипел сквозь зубы не сдержавшийся Затычка. – Надо же такому чуду уродиться.
Шустрик и Полосатик были с ним полностью согласны.
Собачка подняла на них темные глаза и тяжело вздохнула. Казалось, она все понимала и извинялась, что получилась такая.
– Сюся моя драгоценная, – засуетился возле подушки чародей, – отдыхай. Мы уходим. Завтра нас ждет путешествие, тебе надо набраться сил. Спи, золотая, не тревожься.
Он прикрыл собачку стеганным атласным одеяльцем и на цыпочках вышел.
– Ну вот, молодые люди, теперь я отведу вас в вашу комнату, – сухо сказал он, засовывая свечку в карман.

Глава седьмая. Сборы чародея

Ночь прошла без происшествий.
Возможно, этому помог тяжелый шкаф, который данюшки придвинули к двери, забаррикадировавшись в отведенной комнате от гемпилусов, жожиков и прочих чародейских любимцев.
Утром, чуть свет, замок огласился скрежетом, воем и воплями: чародей собирался в дорогу.
Скрежетали не смазываемые несколько веков колеса его прогулочной коляски.
Выл Гемпилус, который некстати оказался на пути чародея, когда тот шел с масленкой, чтобы смазать оси.
Вопил сам чародей: он наступил на хвост взвывшего стража, запнулся и пролил масло прямо себе под ноги. Поскользнувшись, он упал в масляную лужу, и запачкал свое чародейское одеяние.
Эти звуки и разбудили данюшек лучше любого будильника.
Когда они спустились во двор, шум уже утих. Гемпилус занял круговую оборону в своей сторожке и обиженно оттуда подскуливал. Чародей переоделся в чистый балахон и сосредоточенно поливал маслом колеса.
Зеленый дракончик развлекался тем, что поджег масляную лужу у будки Гемпилуса и, довольно урча, смотрел, как пляшут чадящие язычки пламени на каменной плите.
– А масло‑то у волшебника не ахти! – сделал вывод Затычка. – Вот как коптит. Неочищенное.
Открытая розовая коляска чародея, внутри вся усыпанная подушечками и пледами, была увенчана громадным солнцезащитным зонтом. Она казалась такой же игрушечной, как замок и сад.
Странным был и перевертыш, впряженный в коляску. Его окутывала радужная дымка.
– Не подходите к нему! – заверещал чародей, заметив, что Шустрик хочет угостить перевертыша кусочком лепешки. – Он у меня пугливый!
Он бросил наземь масленку и кинулся между перевертышем и данюшками, словно хотел заслонить его от мальчишек.
– Не очень‑то и хотелось! – обиделся Шустрик. – А что за туман вокруг него вы напустили?
– От комаров! – отрезал чародей. – Помогите лучше старому больному магу вещи уложить! – продолжал он шаг за шагом оттеснять от перевертыша данюшек. – А я пока дорожный костюм одену и Сюсеньку выведу.
Данюшкам пришлось сносить вниз и укреплять на задке коляски многочисленные коробочки, круглые картонки, саквояжи и сундуки. Их было столько, словно чародей переселялся из замка навсегда.
– Осторожней! – покрикивал он сверху из окна. – Ой, моя парадная шляпа! Нет, сначала э т о т саквояж, а потом т о т!
Наконец все, что считал нужным взять с собой ньямагольский чародей, было уложено. Только тогда он спустился из башни.
Мелко семеня и пристукивая по плитам острым концом красного зонтика, чародей чопорно выплыл из башни.
На нем красовалась белая остроконечная шляпа, украшенная разноцветными пушистыми шариками. Из‑под темно‑синего, как осенняя ночь, балахона, выглядывали длинные ярко‑желтые башмаки с круто загнутыми носами. И башмаки, и края балахона были украшены большими помпонами.
На тоненькой золотой цепочке чародей вел собачку.
Тощие задние лапки Сюселинды жалобно торчали из пышных кружевных панталончиков, вышитая бисером шелковая кофточка болталась на узкой грудке. На голову был нахлобучен чепчик с оборками, в котором были заботливо прорезаны две щелочки для ушей.
Прижав уши и поджав хвостик, Сюся тоскливо спускалась по ступенькам.
– За что собаку‑то так!.. – пробурчал Затычка. – Она же живая…
У волшебника, видимо, было другое мнение. Он вдруг остановился, глянул на Сюселинду, съежившуюся в ворохе оборок, и завопил:
– Сюся, драгоценная, что же ты не сказала, что забыла браслетик?
Схватив виновато вздрогнувшую Сюсю в охапку, чародей кинулся обратно в замок.
Данюшки поняли, что отправляться в дорогу им придется еще ой, как не скоро.

Глава восьмая. Тяжелое путешествие

Только к полудню, когда чародей, наконец, нацепил все побрякушки, полагающиеся (на его взгляд) приличной собачке, – разные кольца, цепочки, сеточки для ушей и пружинки для хвостов, – лишь тогда они тронулись в путь.
Данюшкам в коляске места, конечно же, не нашлось.
Они были вынуждены бежать позади. На крутой горке перевертыш чародея развил приличную скорость и быстро исчез за поворотом дороги.
Данюшки и не пытались за ним угнаться. Если чародей первым въедет в Ньямагол, они не обидятся.
Только рады будут.

* * *

Гора кончилась.
Теперь ровная дорога бежала по лесу.
Не успели данюшки перевести дыхание, как впереди истошно завопил чародей:
– Грабят! Караул!!!
Теряясь в догадках, друзья припустили во весь дух по дороге.
Чародей сидел в коляске, тряс своим пухлым зонтиком и заунывно голосил:
– Средь бела дня! Куда дорожная стража смотрит! Караул!
Дракончик подпрыгивал на плече хозяина и стукался головой в раскрытый над коляской зонт. Он добросовестно пыхтел и выпускал облака дыма, словно перегревшийся чайник. Оглобли были пусты, перевертыш исчез. Сюся спала.
– Ну, наконец‑то! Вы не гонцы, а улитки! – обрадовался данюшкам чародей. – Все, наше мероприятие отменяется по уважительным причинам. Перевертыша сперли, из‑под носа, можно сказать, увели!
– Кто?
– Не знаю! – небрежно махнул зонтиком чародей. – Воры. Шнырь из кустов и сюда! Я зонт раскрыл и к обороне приготовился, а когда закрыл, – нет моего голубчика, нет родименького! И кто теперь меня повезет в бедный Ньямагол? Кто тот герой? А? Я спрашиваю, кто? Нет никого! Всем плевать, что город пропадает, страна пропадает! И мне, стало быть, тоже плевать. Или я еду, или я не еду! В замке тоже дел полно, две клумбы неполотые стоят. Ну, чего стоите? – взвизгнул он. – Впрягайтесь! Или мы едем, или всем привет! А Королеве Ньяме особо горячий привет!
Данюшки, ошарашенные потоком слов, закончившихся неожиданным приказом чародея, молча переглянулись.
– Может, это меня взяли в осаду Опустошители Полей? – ехидно спросил чародей, подбрасывая зонтик на руке.
Данюшки никогда бы не сделали то, что он приказал, если бы дело касалось только их.
Ни за какие блага в мире.
Но их‑то, как раз, беда Ньямагола почти и не касалась, не было у них поля, которое можно опустошить. И вообще, в этом деле они были незваными гостями из Акватики.
Данюшки посмотрели друг на друга, зажали свою гордость в кулак, и, кусая губы, впряглись в повозку чародея вместо перевертыша.
Коляска медленно покатила по лесной дороге.
Чародей мурлыкал какую‑то песенку, иногда покрикивая:
– Живее, скакунчики мои, живее! Так мы аккурат к Зимнему Солнцу до Ньямагола доберемся!
– Чтоб тебя комар в темя укусил, оглоед! – тихо огрызался Затычка.

* * *

Они проехали совсем немного, не смогли даже добраться до деревни, где ночевали по пути сюда. Вечерние сумерки застали их на дороге, надо было срочно думать о ночлеге.
У небольшой речки, пересекшей путь, они сделали привал.
Переехали мост и скатили коляску на небольшую полянку, ниже по течению. Все заботы по обустройству привала, легли, конечно, на данюшек. Было бы даже странно, если бы получилось по‑другому.
Чародей аккуратно пристегнул поводок к ошейнику Сюселинды и отправился с ней на вечернюю прогулку, очень, как он объяснил, полезную для здоровья.
Данюшки натаскали сушняка, запалили костер, поставили греться воду и пошли купаться, чтобы смыть с себя все беды дня.
Течение в мелкой речке было быстрое и вода холодная.
– Врет он! – вдруг сказал Шустрик, молчавший с начала сегодняшнего путешествия. – Никто у него перевертыша не крал!
– А куда же он его дел? – удивился Затычка. – В карман положил?
– Не было перевертыша. С самого начала не было. Помните, он во дворе нас к нему не подпускал? Наколдовал картинку сквозь радужный туман, и все дела.
– И картинка его везла? – не поверил Полосатик.
– Под горку что хочешь повезет. Я специально поглядел там, где он нас запряг: ни следов, ничего. По воздуху грабители из кустов выскочили? Этот “великий маг” с самого начала знал, что на нас поедет. Шляпа помпонистая! А мы – дураки легковерные!
– И ты его повезешь? – с любопытством спросил Затычка.
– До города довезу, хоть бы на четвереньках пришлось идти, а вот когда он дело сделает, натяну ему его дурацкий колпак по самые плечи, не посмотрю, что волшебник!
Друзья с уважением поглядели на разбушевавшегося Шустрика.
После этой замечательной идеи сама мысль о том, что завтра придется тащить тележку, показалась не такой противной. Появилась надежда на реванш.
Приободрившись, они окунулись еще раз, оделись и вернулись на полянку.
И очень вовремя.
Оставшийся в одиночестве Жожик развлекал себя тем, что плевался пламенем во все стороны. Кроме костра на полянке уже горело несколько кустов и тлела едким дымом войлочная шапочка Затычки.
– Ты что же это, головешка непогашенная, творишь? – завопил Затычка, увидев, во что она превратилась. – Совсем рехнулся?
Он схватил дракончика за хвост. Держа в вытянутой руке, подбежал к речке и резко окунул. Поболтал под водой, точно тряпочку прополоскал.
Шустрик и Полосатик тушили кусты.
Выдернув дракончика из воды, Затычка потрогал толстое брюшко пальцем, и снова окунул на довольно длительное время.
– Пусть остынет, змей подколодный! – мстительно сказал он.
Затем поднял над водой и с размаха приземлил дракончика на бережок.
Мокрый, как оступившаяся в колодец мышь, наглотавшийся воды Жожик попытался плюнуть в обидчика огнем, но даже дыма выпустить не смог. Только слабая струйка пара вырвалась из усеянной острыми зубками пасти.
Недобро посмотрев на Затычку, униженный дракончик что‑то пискляво квакнул и, волоча по траве мокрый хвост, обиженно уполз под коляску, где и затаился, изредка икая и шипя.
Чародей возвратился с прогулки безошибочно к тому моменту, когда данюшки приготовили ужин.
– В кустах сидели? – вежливо спросил его Полосатик.
– Вот времена настали, никакого уважения от молодежи! – возмущенно отозвался волшебник, накладывая себе две порции. – В наше время такого не было, тогда старших уважали, не то что теперь. Да и что удивляться, кругом ложь, беззаконие, тьма харацинская вместо света! О себе все думают, никто о бедной собачке подумать не мог! Разве можно кормить ее такой ужасной кашей? Да и мне ею давиться радости мало, – добавил он, накладывая себе еще порцию. – Только с голоду и ем.
После ужина побурчавший еще немного чародей, представив данюшкам заботу о грязной посуде и охране лагеря, отправился почивать в свою коляску. Развалился на сидении, прикрылся зонтиком и захрапел, как ни в чем не бывало. Из‑под коляски ему подсвистывал Жожик. Храпела ли за компанию с ними Сюся – понятно не было. Чародей с дракончиком на пару заглушали все остальные звуки.
– А если Опустошители Полей появятся? – небрежно спросил Полосатик, оглядывая полянку.
– Не появятся, где ты поле видишь? – отшутился Затычка.
– Поле не поле, а надо готовиться, – сказал серьезно Шустрик, вспомнивший ночь в деревне. – Мне не хочется проснуться оттого, что меня укусили. Не хочу столб изображать.
– Значит, думай, – посоветовал Затычка. – Что они боятся?
– А ничего.
– Быть такого не может. Всё чего‑нибудь, да боится.
– Вожака они своего боятся.
– Это не то.
– Огонь, – вдруг сказал Полосатик. – Пока у нас только огонь есть под рукой.
Друзья подумали и так, и этак, но больше ничего придумать не смогли. Порешили окружить место ночевки цепочкой костров и принялись стаскивать хворост к коляске.
Полосатик разжигал костры. Не простые, а хитрые, которые Гонцы запаливали в дальних забегах, когда никакого жилья поблизости не было. Костры должны были тлеть всю ночь до утра. Рядом клали приготовленный сушняк, – кинь, и огонь поднимется до небес.
Костры яркой цепочкой протянулись по полянке. Наконец, последний замкнул цепочку в колечко.
– Ну, все, сели в осаду, – подытожил Шустрик. – Может и зря мы так, но как‑то спокойней.

Глава девятая. Ночь

За горящими кострами сразу почернела, сгустилась темнота.
В небе висел месяц, холодный и равнодушный. Отливала металлом в неярком свете речная вода на перекатах, а ели по берегам, мрачные даже днем, теперь казались монолитными зубчатыми стенами, безжалостно сжимающими тоненькую живую полоску, упрямо поющую журчливую песню.
Данюшкам не спалось.
Неприятно было, и что там скрывать, страшновато.
Костры потрескивали, постреливали искрами, пробуждая древнюю, со времен первых людей Младшего Народа Воды, уверенность в защите и помощи огня от всех ночных напастей.
Но страх все равно прятался рядом, тихонько спрашивая из темноты: “А вдруг огонь их не остановит? Не мало ли костров? Не слабо ли пламя? Не придут они еще быстрей, привлеченные огненным хороводом?”
Через определенные промежутки времени друзья обходили огненное заграждение, проверяя костры и подкладывая, если нужно, дров.
Ночь постепенно переместилась в самую свою глухую часть. Месяц укатился куда‑то за елки и больше не показывался, речка с шумом скакала по камням в полной темноте.
Данюшки начали клевать носом, – ночь брала свое. Шустрику показалось, что он на мгновение прикрыл глаза – и тут же начал падать, падать, падать неизвестно куда, в глубокую пустоту.
Потом падение резко закончилось.
Вздрогнув всем телом, Шустрик проснулся, и открыл глаза. По ту сторону границы огней на него внимательно смотрели.
Опустошители Полей появились на поляне.
Полосатик и Затычка уже обежали все костры, подкидывая хворост, и пламя поднялось чуть не в половину, воинственно гудя. Сразу стало тепло, а у костров даже жарко.
Цепочку огней окружила цепочка Опустошителей Полей. Они молча смотрели, лишь изредка тихо перевизгиваясь между собой.
Зато у данюшек исчез страх, – бояться стало некогда. Все поглотил обход костров, подбрасывание дров, опять обход. Они деловито шагали от костра к костру, поддерживая пламя.
Чародей даже не проснулся и храпел по‑прежнему.
Наконец Опустошителям надоело ждать.
Какая‑то нетерпеливая тварь попыталась перепрыгнуть через пламя, надеясь на упругость своих копытец.
Попытка не удалась. Огненная ограда держала оборону крепко.
Но Опустошители оживились, забегали вдоль костров, словно вынюхивая малейшую лазейку.
Храп волшебника изменился.
Шустрик обрадовался, думая, что это начало чародейского пробуждения и сейчас к ним подоспеет волшебная помощь, разогнав заклинаниями нападающих, как мух, но когда он, думая все это, обернулся, то через плечо увидел: чародей просто‑напросто перевернулся на другой бок.
Сплюнув, Шустрик больше не обращал внимания на коляску, надеясь теперь только на себя и на друзей.
Опустошители не нашли щелочки в обороне и решили создать ее сами.
Собравшись в одном месте, они принялись закидывать огонь землей, роя и отбрасывая ее на горящие дрова задними копытцами.
Это было очень опасно для осажденных: пламя начало падать на глазах.
Оставив Затычку следить за остальными кострами, Шустрик и Полосатик кинулись в место прорыва и стали делать единственное, что могли – забрасывать Опустошителей горящими головнями. Это помогло, земля перестала лететь в костры, Опустошители с визгом разбежались.
Все вернулось в прежнее положение. Данюшки сновали по эту сторону костров, держа пламя, Опустошители застыли по ту, выжидая и осматриваясь.
На свое счастье, вечером данюшки не поленились и стащили на поляну громадное количество топлива. Быстрые глазки Опустошителей скользили взглядами по кучкам сушняка, словно подсчитывая, хватит ли их обороняющимся до утра или нет.
Когда подсчет, по‑видимому, закончился, Опустошители стали растворяться в темноте, и наступил момент, когда данюшки неожиданно для себя заметили, что остались одни – за кострами было пусто.
– Быть не может… – вяло удивился Полосатик. – Раз – и исчезли.
– Наверное, сейчас вернутся, – тоже не поверил глазам Затычка.
– Может быть, но вряд ли… – Шустрик покачал на руке и не стал бросать в огонь очередную порцию веток. – На сегодня они, скорее всего, наигрались, – и отсыпаться понеслись.
– Ты так говоришь, словно повадки их на досуге изучал, – не удержался и подковырнул друга Затычка.
– А что тут изучать, – отмахнулся Шустрик. – Мы и так уже довольно много о них знаем.
– Ну‑ну.
Вот теперь, когда из темноты никто не смотрел и противненько не визжал, спать захотелось в полную силу. Решили оставить одного часового и меняться так, чтобы до утра отдохнуть поровну всем.
Шустрик оказался прав, остаток ночи прошел спокойно.

Глава десятая. Второй день

Утром Затычка проснулся от жжения в локте.
Он вскочил и, хлопая спросонья глазами, недоуменно уставился на дыру, прожженную в рукаве. Краем глаза он уловил скрывающийся в росистой траве зеленый хвост.
Высохший за ночь в теплом кольце огня мстительный Жожик проснулся пораньше, подобрался к спящему Затычке, плюнул на своего обидчика огненным плевком и удрал.
Чародей кругами ходил по поляне, вращая руками, словно мельница крыльями (наверное, это была чародейская зарядка), и ворчал:
– Накидали мусора, кошмар! Ну что за неряхи! Никто ничего не может, всюду расхлябанность и разгильдяйство!
Невыспавшийся, злой Затычка прошипел:
– Ночью мы не семечки лузгали, а от Опустошителей оборонялись, пока вы дрыхли! Где ваша помощь была?
– Милое некультурное, плохо воспитанное дитя! – ехидно улыбнулся волшебник. – Ограничьте ваши претензии! Если помните, а память у вас молодая и здоровая, я обещал спасти Ньямагол от Опустошителей. Пункт спасения персонально вас троих в договор не входил, поэтому безопасность обеспечивайте сами. Мое почтение!
Он приподнял шляпу и, перешагивая через потухшие, кисло пахнущие черные угли, направился к реке умываться.
– Попомню я тебе нашу безопасность! – прошептал побелевший от ярости Затычка и резко повернулся на тихий шорох позади.
Подбиравшийся к его ногам пакостливый Жожик был застигнут врасплох, поперхнулся от страха пламенем и, часто чихая едким дымом, помчался спасаться к уходящему волшебнику, высоко подпрыгивая, словно хвостатый упругий мячик.

* * *

С выездом в дорогу чародей опять не спешил.
И это мягко сказано.
Наоборот, глянув на полянку, всякий бы решил, что путешественник решил именно здесь поселиться навсегда или, во всяком случае, пожить, не торопясь, пару‑тройку лет.
Вокруг коляски были веером разложены сундуки и коробки с откинутыми крышками. Как выпирает поднявшееся тесто из квашни, так выпирали из сундуков разноцветные тряпки. Ньямагольский чародей неистово в них рылся, словно барсук, копающий нору в песчаном косогоре.
– И эта не та, и та не эта, ну куда же я ее положил, ума не приложу… Не то, не то, не то…
По мнению чародея, госпожа Сюселинда (мирно спавшая в корзинке) сегодня была склонна путешествовать в новом наряде.
Панталончики нашлись сразу, а вот кофточка где‑то затерялась, и чародей уже по третьему кругу перерывал содержимое своего багажа.
Данюшки дремали в тени кустов, добирая недоспанное ночью. Им было глубоко плевать, найдет ли чародей то, что ищет или нет. Хотелось спать.
После двухчасовых поисков кофточка нашлась.
Слабо подергивающую лапками Сюселинду облачили в новый костюмчик, такой же нелепый, как прежний, и можно было трогаться в путь.
Зевая, данюшки впряглись в коляску и поволокли ее по дороге.
Но не проехали они и часа, как Сюсю укачало на ухабах, – и вырвало прямо на колени чародея.
Пришлось срочно останавливаться.
– Вы же не дрова везете! Вы же меня везете! – верещал колдун, махая зонтиком. – Бедняжечку мою так растрясли, что она еле жива! Кошмар! Вредительство! Сейчас же берите ее, бедняжечку, выкупайте, а платьице вымойте дочиста! Вы слышите?
– Утопить поганую тварь! – прошипел Затычка.
Полосатик был с ним полностью согласен.
Шустрик тоже не возражал, но, обернувшись в сторону коляски, он вдруг увидел, как из выпуклых грустных глаз собачки катятся слезы. Ей, правда, было плохо.
Неожиданно Шустрику стало жалко Сюселинду. Ведь она не виновата, что уродилась хилой и страшненькой. И так Великий Торакатум красоты не дал, да еще такой хозяин в придачу… Как бы он, Шустрик, чувствовал себя на ее месте, засунутый в панталончики, чепчик и прочие кружева? Окруженный назойливой заботой, от которой взбесится можно?
Сюся печально посмотрела на Шустрика все понимающими глазами и тяжело вздохнула. Потом виновато съежилась в маленький угловатый комочек и зажмурилась.
Шустрик молча подошел к коляске, не глядя ни на чародея, ни на друзей, взял собачку, взял корзиночку и понес сквозь кусты к ручью. Там, на берегу, он нашел лужу с относительно теплой водой и посадил в нее испачканную Сюселинду, а сам зашел в ручей и принялся стирать собачьи одежки.
Вымытая Сюся повеселела, перестала вздыхать, и даже хвост ее пару раз шевельнулся, словно хотел завилять.
– О, да у нас собачья нянька объявилась! – заметил Затычка, когда Шустрик вернулся. – А по мне, так лучше уж змею держать!

* * *

С этого момента все хлопоты над Сюселиндой, почему‑то, свалились на Шустрика.
Под насмешливыми взглядами друзей он искал на привалах ее кофточки, стирал нагруднички, мыл мисочки.
Шустрик и сам был не рад, что так попался, но отступать было поздно.
– Всякое доброе дело наказуемо! – голосом старой учительницы сообщал Полосатику Затычка, когда Шустрик возился с собачкой. – Назвался груздем…
А грузди в лесу по бокам дороги были замечательные. Даже совместными усилиями данюшек коляска с чародеем катилась медленно, и они могли хорошо разглядеть окрестности.
– Бабушку бы сюда… – вздыхал Затычка, когда они проезжали очередной вспухший земляной бугорок, усыпанный сосновыми иглами, из боковой прорехи которого выглядывало тугое белое ухо груздя. – Она до грибов страсть как охотница…
– Да уж, грибов тут богато, – соглашались с ним друзья, а волшебник позади сразу же начинал шипеть:
– Если бы некоторые работали не языками, а ногами, мы бы давно были в бедном, нас заждавшемся городе.
Помпоны на его шляпе гневно тряслись.
К вечеру они только‑только выбрались из леса.
Второй раз оказаться разделенными с Опустошителями Полей лишь колеблющейся стеной пламени данюшкам совсем не хотелось. Поэтому они направили коляску к маленькой сторожке, черневшей на краю разоренного поля.
Не обращая внимания на энергичные протесты чародея, данюшки просто вкатили коляску вовнутрь сторожки, закрыли крепко дверь, проверили стены, легли и заснули, без ужина и всего прочего.

Глава одиннадцатая. Третий день

Были ли ночью Опустошители Полей у сторожки или нет – знал только чародей, бурчавший всю ночь. Зато утром друзья проснулись отдохнувшие и бодрые.
И опять пришлось впрягаться.
Чародею, видно, ехать стало скучно и он принялся сочинять стихотворение про себя, непобедимого.
Дело шло туго, самомнение у чародея было куда выше поэтического дара.
Ньямагольский чародей!
Он творец больших идей!
– громко выкрикивал волшебник две выстраданные душой строчки, пытаясь подобрать к ним третью.
Через полчаса дело немного сдвинулось:
Он высок, широк и строен
Волшебством он удостоен
На волшбу, совет и суд
Короли его зовут.
– почему‑то говорил о себе в третьем лице ньямагольский чародей.
– Ничего себе высок, широк и строен, – бурчал Затычка. – Да он в зеркало хоть раз смотрелся? Невысок, пузат, визглив, хитроумен и хвастлив.
Всех врагов он победит
Снова станет знаменит.
Со своим ручным драконом…
Со своим ручным драконом…
Со своим ручным драконом…
– опять застрял, теперь на рифме к слову “драконам”, чародей.
– Славным будет пустозвоном, – пришел ему на помощь Затычка.
Шустрика и Полосатик скрутил смех, да так, что им пришлось бросить коляску, отбежать в сторону и отсмеяться.
Чародей правильно понял, что смеются они над ним, оскорбился, надулся и замолчал. Великое творение осталось незавершенным.

* * *

Через час маленькая проселочная дорога, по которой они ехали, влилась в широкий тракт.
Чем ближе они приближались к Ньямаголу, тем больше появлялось на дороге людей.
Вот тут‑то чародей и отыгрался за смех над ним. Он сидел в своей коляске важный и чванливый, и гордо поглядывал на всех путников сверху вниз.
А данюшки, проклиная все на свете, под взглядами множества любопытных глаз, волокли коляску как последние невольники. Даже перевертыши, запряженные в тележки с разным скарбом, и те удивленно фыркали, когда видели, на чем едет чародей.
Данюшки, красные не то от натуги, не то от стыда, не смотрели по сторонам, уставившись на дорогу под ногами.
Эта была слава, которую и врагу не пожелаешь.
– Скакуны вы мои резвые! – ласковым ручейком журчал чародей. – Устали, небось? Ничего, скоро город. А, вон вижу на том бугре трактирчик. Пора и перекусить, вымотала меня эта дорога, сил нет, да и Сюсеньке, рыбке, надо передохнуть.
Сюся в отдыхе, несомненно, нуждалась. Это прямо читалось в ее сонных глазах.
Данюшки подрулили к приземистому зданию и, не дожидаясь, пока чародей слезет с повозки, бросили оглобли и вошли в зал.
Они ели и пили, а чародей что‑то запаздывал.
Первым встревожился Шустрик. Он оставил друзей и подошел к выходу.
Коляска во дворе стояла пустая. Шустрик даже не поверил сначала собственным глазам, но они не обманывали: коляска была, чародея не было.
Подбежали к выходу и друзья.
– Сбежал! – воскликнул Полосатик. – Морочил, морочил нам голову и сбежал!
– Далеко он уйти не мог, будем искать! – мрачно сказал Шустрик.
На дороге чародея не было. Ни там, откуда они прибыли, ни там, куда направлялись.
Расстроенные данюшки с горя решили осмотреть зады трактира. Не мог же чародей раствориться в воздухе?
Хотя почему не мог? Он же чародей…
На задах тоже было пусто, но зато обнаружилась тропка, вьющаяся между кустов. Кинувшись по ней, данюшки скоро спустились с холма и увидели, как впереди них спешит‑семенит чародей, одной рукой поддерживая, чтобы не запнуться, край своей длинной хламиды, другой зажимая под мышкой Сюселинду. Жожик привычно подпрыгивал на чародейском плече.
Прячась за кустами, данюшки обогнали чародея, а потом, загораживая путь, резко выскочили на тропу перед ним.
– Волшебников бить нельзя! – взвизгнул чародей, увидев их лица. – Я Королеве пожалуюсь! Не подходите!!!
– Пора ехать… – сумрачно сказал Полосатик.
Чародей развернулся и послушно засеменил обратно, изредка поглядывая через плечо.
Данюшки шли за ним молча. Молча смотрели, как он забирается в свое кресло. Молча впряглись и молча повезли.
Зубчатые башенки Ньямагола приближались.

* * *

Когда данюшки, наконец, достигли города, они даже не обрадовались: до того устали. Глядя под ноги, они катили коляску чародея по улицам, не замечая ничего, в равнодушном оцепенении, когда усталые руки и ноги делают привычные движения раз за разом, пока есть хоть немного сил.
Весть о прибытии опередила коляску чародея, и навстречу бежали люди.
Друзья и не поняли, как это произошло, но вот они уже не волокут повозку, а идут по улице, увлекаемые множеством горожан, а навстречу им прямо в фартуке спешит запыхавшаяся Королева Ньяма и, всплескивая руками, плачет:
– Мальчики мои вернулись живые и здоровые! Слава Великому Торакатуму, слава Четырем Стихиям, слава Хранителям Дорог! Как же мы вас, голубчиков ждали! Как ждали!
Чародей, про которого в этой суматохе и думать забыли, не на шутку обиделся.
Еще бы – на него обращали внимание совсем не в том количестве, на какое он рассчитывал.
Поэтому он резко скинул с плеча безвинного Жожика, гневно тряхнул шляпой, так что все колокольчики жалобно зазвенели, и саркастически воскликнул:
– И вы здравствуйте, любезные жители Ньямагола!
– Приветствуем тебя, чародей! – спокойно, но сухо сказала Королева Ньяма.
Она вытерла глаза, сняла фартук и поправила корону.
– Покои ждут долгожданного гостя. Пойдем, я провожу тебя, чтобы ты смог отдохнуть после тяжелой дороги.
– Многодневная дорожная пыль покажется легкой цветочной пыльцой по сравнению с теплым приемом дорогих горожан, – скривился чародей, слезая с коляски.
Под мышкой у него, как диванная подушка, болталась Сюселинда. Жожик продолжал сидеть на спинке кресла.
– Время не коснулось тебя, – с грустной улыбкой заметила Королева Ньяма.
– Зато ты уже не девочка! – отрезал чародей. – Во сколько здесь подают ужин, если, конечно, вообще подают?
Королева Ньяма промолчала и чародей с гордым видом пошел ко дворцу.

* * *

И снова данюшки очутились на хорошо знакомой кухне. Несмотря на поздний час, все пылало, скворчало, шипело и булькало.
Данюшки сидели за столом и уплетали за обе щеки. Далеко‑далеко от них, на противоположном конце стола королем восседал чародей и брезгливо ковырял вилкой в тарелке. Он поминутно гонял прислуживающих ему поварят то за новой ложкой, то за свежей салфеткой, то за другой солонкой, то еще за чем‑нибудь.
Друзья не обращали на него внимания, да и Королева Ньяма, сидевшая около них и постоянно подкладывающая в их тарелки особо вкусные кусочки, тоже смотрела в ту сторону стола не больше, чем на сковородки, висящие на стене.
Чародей видел это и злился.
– Сильно устали? – спрашивала данюшек Королева. – Несладко вам пришлось, уж я‑то знаю.
– Все нормально, – отнекивались данюшки. – Главное, добрались. Много полей Опустошители попортили?
– Много. А кое‑где люди от бессилия сами поля стали жечь, лишь бы Опустошителям не досталось. Это уже отчаяние.
– Какое же крепкое в Ньямаголе хозяйство, – встрял усиленно прислушивающийся к тихому разговору на другом конце стола чародей, – если несколько серых зверушек способно причинить ему такой урон.
Королева Ньяма только поморщилась, но отвечать не стала.
– Можешь отпустить свою челядь, я сыт, – величественно сообщил ей чародей, утирая салфеткой губы. – Точнее, при всем своем желании больше не в состоянии запихивать в себя то, что ты по ошибке называешь едой. Благодарю за ужин. Теперь и о деле потолковать не мешает.
По знаку Королевы повара и поварята покинули кухню.
– А эти чего сидят? – капризно спросил чародей, тыча пальцем в сторону данюшек.
– А э т и уйдут, когда захотят. А пока они едят. И будут есть, сколько понадобиться, даже если из‑за этого мы с тобой будет говорить в коридоре, – пророкотала нахмурившаяся, как грозовая туча, Королева Ньяма.
– И спросить нельзя, – сразу сбавил тон чародей. – Я что, против, что ли? Все нервные, все дерганые, вот до чего жизнь в городах доводит! К природе ближе надо быть, к травке. Где Диск?
– Диск на месте.
– Давай, вручай его мне, согласно уговору.
– Ты уже избавил нас от Опустошителей? – подняла бровь Королева Ньяма.
– Это минутное дело для мастера. Но пока не отдашь Диск, пальцем не шевельну.
– Хорошо, – поднялась Королева Ньяма. – Как скажешь.
Она вышла из кухни. Чародей сидел подбоченясь, данюшки чувствовали, что он требует плату именно сейчас не просто так, а с каким‑то подвохом.
Затычка заранее сжал кулаки, чтобы (в случае чего) отстоять интересы Ньямагола.
Чародей насвистывал какой‑то противный мотивчик, делая вид, что в упор не замечает данюшек. Шуршал песок в песочных часах на кухонной полке.
Королева Ньяма вернулась, держа в руках тяжелый Диск.
– А теперь произнесем слова Уговора, – мягко сказала она, кладя Диск на стол.
Этого чародей, видимо, не ожидал. Он растерянно и испуганно посмотрел на Королеву Ньяму, но потом спохватился и опять принял надменный вид.
– Это еще зачем? Или мне, чародею, здесь не верят?
“Конечно, не верят!” – хором мысленно воскликнули данюшки.
– Именно вера в ньямагольского чародея и побудила меня написать письмо, – улыбнулась Королева Ньяма. – Но я не могу нарушить обычай. Диск отдается вместе с Уговором. Таково правило.
– Да пойми ты, глупая тетеря в жестяной короне! – постучал по лбу чародей. – Надо жить в ногу со временем. Сегодня Диск с уговором, завтра бабкин сон, послезавтра ворона не с той ветки каркнет. Надо уметь стряхивать ненужный хлам с подола, ты же все‑таки королева, а не прачка с рынка! Современной надо быть, дорогуша, не позорить народа, который тебя короновал! Эх ты, кухня! Давай не будем смешить перевертышей! Начинай жить по‑новому прямо сейчас!
– Давай, – безмятежно согласилась Королева Ньяма. – Но Диск отдается вместе с Уговором.
– Тьфу на тебя! – скривился чародей. – Вот заладила, честное слово! Ты не королева, а корова!
– Возможно, но Диск отдается вместе с Уговором.
Наступила тишина.
Королева Ньяма задумчиво села на противоположный от чародея конец стола, придвинула к себе диск.
Чародей помолчал, побарабанил пальцами по столу, а потом плаксиво запричитал, обращаясь к солонке перед собой.
– Я отказываюсь работать в созданных невыносимых условиях. Я сделал все, что мог, что в силах чародея и что выше его сил. Глупые капризы взбалмошной королевы видно дороже городу помощи волшебника. Стихии нас рассудят. Я уезжаю домой.
– Если уважаемый чародей отступает перед такой мелочью, как Уговор, – совершенно спокойно сказала Королева Ньяма, глядя на Диск, (Затычка, было, приподнялся при словах чародея, но, услышав голос Королевы, снова сел), – то где гарантии Ньямаголу, что он вообще в состоянии справиться с постигшей нас напастью? Тогда, конечно, ему лучше удалиться.
– И удалюсь! – пообещал солонке чародей.
– Но мне по‑человечески жалко господина чародея, – продолжала Королева, подперев рукой щеку, – которому придется идти пешком. Жалко его бедные ноги. Путь так далек.
– Это почему же мне придется идти пешком? – задрав бороду, спросил чародей.
– А потому, – улыбнулась Королева Ньяма, – что ни один ньямаголец не уступит ему перевертыша для коляски. А чтобы их решимость была совсем неколебимой, я издаю Указ, по которому каждый, кто осмелится это сделать, будет немедленно казнен. Или господин чародей рассчитывает попросить юных Гонцов, чтобы они точно также отвезли его до замка, как привезли сюда?
Опять наступила томительная тишина.
Королева молчала и с интересом смотрела на чародея.
Чародей покрылся вишневыми пятнами, он силился что‑то воскликнуть, но лишь беззвучно открывал рот.
И тут в притихшей кухне раздался громкий хохот.
Держась за животы, данюшки захлебывались от смеха, представляя, как чародей будет их уговаривать.
От этого смеха чародей сдулся и съежился, словно проткнутый воздушный шар.
– Когда единственная цель в жизни – благо людей, стоит ли обращать внимание на те раны, которые оставляют в твоей душе и на твоем теле завистники и бездари, – горько сказал он срывающимся голосом. – Я пришел помочь народу Ньямагола и я ему помогу, невзирая на все препятствия. Увы, мой удел страдания, но я готов страдать ради счастья людей. Это моя стезя. Давай, говори.
Королева Ньяма встала и, держа Диск в руках, громко и раздельно произнесла:
– Я, Королева Ньяма, отдаю Золотой Диск Ньямагольскому Чародею в обмен на избавление им, Чародеем, нас и наших земель от Опустошителей Полей. Я сказала.
– Я, Ньямагольский Чародей, принимаю Золотой Диск от Королевы Ньямы в обмен на избавление мной ньямагольцев и их земель от Опустошителей Полей. Я сказал, – принял Диск чародей.
– Я спать пошел, – заявил он, зажимая полученный Диск под мышкой, точно Сюселинду. – Вы не самое приятное общество в мире, как вместе, так и по отдельности. Привет, пока!
И громко хлопнул дверью.
– А чего он так уперся? – с любопытством спросил Шустрик. – Придрался к десяти словам.
– Нет, ребятки, – засмеялась довольная Королева Ньяма. – Не все так просто. Налейте‑ка мне компоту, да пододвиньте вон тех плюшек, я от нашего разговора с уважаемым чародеем так проголодалась, словно неделю не ела.

* * *

– Не зря, оказывается, наши предки самой ценной частью сокровищницы считали книгохранилище, – счастливо сказала Королева Ньяма, управившись с компотом и плюшками. – Как вы в путь отправились, я места себе не находила, ни есть, ни спать не могла. Вот так хожу ночью по коридорам, бессонницей маюсь, дай, думаю, поищу старые записи о том, как чародей Ньямагол выручил. Все равно сна нет. И нашла, слава Хранителям Кухни! Не то бы мы нашего спасителя только и видели.
– Почему?
– Оказывается, если Диск отдать без уговора, то ничего волшебника не связывает, он может и не выполнять обещанного. Судя по нашей беседе, он именно так и собирался поступить. Но если отдающий Диск и чародей вслух произнесут, за что он отдается, то не выполнить обещанного чародей не сможет, иначе проку от Диска будет, что от этой вот тарелки. Теперь чародей, к своему неудовольствию, связан Словом.
– Интересно, – сказал Полосатик. – Получается, Диск уже раз отдавали? Или то был другой Диск?
– Не знаю, – вздохнула Королева Ньяма. – В магистрате знают. Вроде бы чародей был вынужден опять вернуть его городу. Любви у него от этого ни к Ньямаголу, ни к магистрату не прибавилось. И не прибавится. Да Торакатум с ним, пусть не любит, лишь бы помог. Пойдемте спать, завтра очень тяжелый день, только бы он прошел, как надо!
– Спокойной ночи! – поднялись данюшки.
Затычка пошел к двери, но потом неожиданно остановился и сказал:
– Вы за дракончиком его присматривайте. Он на своего хозяина очень похож. Подожжет дворец за нечего делать. А надежнее всего поставить около двери ведро холодной воды. Чуть что – раз Жожика туда. И все дела.
– Хорошо, – улыбнулась Королева Ньяма. – Я поставлю.

Глава двенадцатая. Поединок

Наверное, весь Ньямагол проснулся ни свет ни заря.
Весь, кроме чародея.
Чародей принципиально спал до обеда.
– Обед подадите мне в апартаменты в три часа, – сообщил он, нехотя открыв опухшие глаза. – В пять часов я жду парадный экипаж около главного входа. Передайте глашатаям, пусть созывают народ на стены к шести. А тот, кто хочет увидеть все своими глазами, пусть занимает места уже сейчас. Потом поздно будет, это говорю я, ньямагольский чародей! Пусть захватят платочки, чтобы приветственно махать и утирать благодарные слезы. Мне сейчас принесете жаркое по‑королевски, бульон и бутылочку “старого ньямагольского”, а Жожику ведерко красного жгучего перца, горлышко прочистить, да не прошлогоднего, а свеженького! Сюсеньке воздушных пирожных и миндального крема. Да, и тряпочку, пыль с Диска смахнуть. Он тут у вас совсем грязью зарос, в руки взять противно!
Выслушав эти распоряжения с каменным лицом, Королева Ньяма повернулась, чтобы выйти.
– И пусть сюда этот тощенький придет! – закричал ей вдогонку чародей. – Который пристяжным слева всю дорогу шел! Сюсю покормит, она к нему привыкла.
– Меня он зайти не просил? – ехидно спросил Затычка, услышав распоряжения чародея. – Пристяжного справа? Жожика помыть перед представлением? Пошли, Шустрый, места занимать. И без тебя Сюселинда пирожным не подавится. Ну его!
– Занимайте, я подойду, – сказал Шустрик. – На этого мне плевать, но с собачкой попрощаюсь. Жалко ее. Я быстро.
Сюся ему очень обрадовалась. Печальные глаза ее оживились, она завиляла хвостом и радостно лизнула Шустрика в щеку.
Чародей это заметил и оскорбился.
– Вы свободны, молодой человек, – процедил он, хватая Сюселинду на руки. – Нам пора готовится к выходу. Покиньте помещение.
И громко зашипел на ухо собачке:
– Сюсенька, рыбка, у тебя дурной вкус! Я найду тебе другую няньку, более культурную, воспитанную и опрятную! А почему, собственно, няньку? Ты у меня, цыпа золотая, будешь иметь не одну, а сразу трех! А? Как тебе нравится?
Шустрик только усмехнулся.
Жожик к этому моменту слопал свое ведро перца и теперь пыхал пламенем на штору.
– Тебя опять в воду окунуть? – строго спросил Шустрик.
Дракончик подпрыгнул, замотал головой и принялся старательно дуть на тлеющую штору, пытаясь ее загасить.
– До свидания, – вежливо попрощался Шустрик и вышел.

* * *

Никто не знал, как чародей собирается расправиться с Опустошителями Полей.
Народу на стенах высыпало видимо‑невидимо. Только те, кто не мог двигаться, остался дома. Шустрик еле‑еле протиснулся сквозь плотную толпу к друзьям.
Их так сжали со всех сторон, что ребра трещали, но зато было хорошо видно. Пока под стенами города было совершенно пусто. Ни Опустошителей, никого.
Время подходило к семи часам вечера. Люди терпеливо ждали. Кисло переглядывались между собой члены магистрата. Изредка вздыхала серьезная Королева Ньяма.
Наконец, к воротам, не спеша, подъехал пышно убранный экипаж. Ворота раскрылись. Из экипажа вылез ньямагольский чародей и вразвалочку пошел сквозь воротную арку.
Со стен было хорошо видно, как он выходит из города.
Чародей шел, как на утренней прогулке. В своей высоченной белой шляпе, длинном синем балахоне и желтых башмаках. Ветер качал стайки помпонов на его одеянии. На правом плече чародея сидел зеленый дракончик, в левой руке он держал поводок. Рядом с ним семенила Сюселинда в ярко‑розовом костюмчике, серебряном ошейнике, но без чепчика.
Эта разноцветная троица неторопливо вышагивала по дороге взад и вперед, словно кого‑то поджидая.
И тут удивленные горожане увидели, как вдалеке по направлению к городу несется облако серо‑коричневой пыли.
Когда облако приблизилось, стало видно: это мчится стая Опустошителей Полей, поднимающая копытцами пыль.
Чародей перестал расхаживать туда и сюда, остановился, поджидая пришельцев.
Сначала казалось, что стая промчится по дороге, просто втоптав чародея и его домочадцев в дорожную пыль, но постепенно Опустошители снизили скорость и, сбившись в серую массу, стали осторожно приближаться к чародею.
Чародей, отвернувшись от приближающихся Опустошителей Полей, посмотрел в сторону магистрата, застывшего на балконе над воротами, и чуть приподнял шляпу в насмешливом приветствии. Дракончик пыхнул пламенем.
Опустошители остановились, взрывая землю копытцами. Потом расступились и пропустили вперед вожака с красными глазами.
Нервно приплясывая на вытянутых в струнку ногах, вожак стал приближаться к чародею, не сводя с него красных глаз.
Ньямагольский чародей поправил шляпу и тоже двинулся вожаку навстречу, грозно хмурясь и топорща бороду.
Они медленно сближались.
И вот, когда черный предводитель стаи Опустошителей Полей оказался совсем близко, нежная, хрупкая Сюся печально вздохнула, подняла грустные глаза в небо, неожиданно высоко подпрыгнула и вцепилась острыми зубками в нос вожака.
Опешивший Опустошитель Полей истошно завизжал и замотал головой, пытаясь стряхнуть с себя комнатную собачку. Но Сюся в кружевном розовом туалете болталась у него на носу, словно гигантский клещ, даже не думая разжимать челюстей.
Дикий визг вожака, казалось, был слышен во всех самых далеких угла Ньямагола.
Теперь в дело вступил чародей.
Упершись каблуками желтых башмаков в землю, он изо всех сил тянул к себе поводок, стараясь отцепить Сюселинду от противника.
Это ему удалось не сразу.
Со стены казалось, что чародей и темно‑серая тварь играют в перетягивание розовой тряпочки.
Наконец Сюсе надоело висеть в воздухе и она разжала зубки.
С воем предводитель Опустошителей Полей кинулся прочь, забыв про свою стаю, про все на свете.
За убегающим вожаком помчались остальные Опустошители. Без остановки они пробежали земли Ньямагола до самой границы и безвозвратно растворились в просторах Харацинских степей.
И все остальные стаи, словно получившие невидимый приказ, тоже покинули разоряемый край. Опустошители исчезли, словно дурной сон.
Горожане стояли на стене молча, с раскрытыми ртами. Они собственными глазами видели все, и не могли поверить в то, что увидели. Данюшки тоже стояли в молчании, только Шустрик вдруг покинул друзей и заторопился вниз.
“Неужели пошел выполнять обещанное?” – удивился Затычка.
Лично он был не в силах оторваться от зрелища одиноко стоящего на дороге ньямагольского чародея и улепетывающих во все лопатки Опустошителей.
“А ведь точно шляпу чародею на плечи наденет, он такой…” – подумал про друга Затычка.
Но месть Шустрика не удалась.
Убедившись, что Опустошители бегут, не оборачиваясь, ньямагольский чародей взял опять погрустневшую Сюсю под мышку, с издевкой раскланялся зрителям на стенах, встал так, чтобы всем было хорошо его видно, картинно поднял вверх правую руку, щелкнул пальцами – и бесследно исчез.
В эту же секунду исчезла из конюшни дворца Королевы Ньямы розовая коляска с большим зонтом, сундуки чародея из комнаты и Золотой Диск, полученный в уплату за избавление Ньямагола от напасти.
Гудя, словно пчелы в потревоженном улье, горожане повалили со стен Ньямагола.
Заходящее солнце осветило город мягким теплым светом, словно оглаживая стены его домов и башен золотыми ладонями и радуясь вместе с ньямагольцами, что миновала беда.

Глава тринадцатая. Дома

Осень в Акватике была в полном разгаре, яркая, желтая и красная.
Школу отремонтировали как раз к возвращению данюшек из Ньямагола.
На следующее же утро данюшкам пришлось отправиться на занятия. По всем улочкам и переулкам к школе стекались нарядно одетые ребятишки.
В Школьном Проулке данюшки столкнулись со своим старым другом, маленьким Бубликом, который шел, словно стеклянный и обеими руками сосредоточенно держал коробочку.
– Привет, Бублик! – закричал радостно Затычка. – Ты какими судьбами у нас? А несешь что?
– Привет! – обрадовался Бублик. – А я теперь в вашей школе учиться буду. Мы сюда переехали, с Улицы Пекарей на Улицу Булочников, а она ближе к вашей школе. Это я в живой уголок несу. Вчера дядя двоюродный приехал, подарок привез. Этих.
Он осторожно открыл коробочку и друзья увидели барахтающихся в вате жуков. У них были большие, переливающиеся всеми цветами радуги надкрылья, блестящие черные усики и желтые глаза.
– Они в темноте светятся! – важно поведал Бублик.
– Красивые, – одобрительно сказал Затычка. – А чем их кормить будешь?
– А они все едят, – опять прикрыл коробочку довольный Бублик, – кирпичную крошку очень любят, я вчера проверял, замазку, штукатурку, гальку. Если их название на наш язык перевести, они так и зовутся – камнееды.
Данюшки переглянулись, посмотрели на блещущие после ремонта школьные стены, потом на безобидную беленькую коробочку…
После недолгой борьбы с совестью, совесть удалось положить на обе лопатки.
– Неси, Бублик, неси! – ласково пропел Затычка.
– Не урони, – подхватил со смехом Полосатик.
– В нашем живом уголке им будет очень уютно, – пообещал Шустрик.
И Бублик пошел водворять красивых светящихся в темноте жуков на новое место жительства.

* * *

К великому разочарованию данюшек, жуки‑камнееды, принесенные Бубликом в живой уголок, школу не съели.
Какая досада!